Председатель колхоза имени Горького В. Исаев сказал, что «сама постановка не отражает действительности, которую хотелось бы видеть». Спустя десять дней после обсуждения спектакля с «деятелями» сельского хозяйства, которых свезли в Москву недели за полторы до просмотра и методично учили в гостинице, как и что им говорить, Давид Боровский сказал на общем собрании коллектива театра: «Спектакль для театра стал уже больше, чем спектакль. Он очень связан с судьбой театра. Он мне дорог, и я не сомневаюсь в идейно-смысловой значимости. Семь (восемь. –
Восторжествовала. Спустя еще 14 лет после этого выступления Боровского. Давид считал, что «Живого» власть уничтожала по той только причине, что Кузькин, вознамерившийся выйти из колхоза, который ему не нравится, был свободен от присущих им трусости, злобы и непреодолимого желания подличать. Первый запрет – в 1968 году – соотносили с чехословацкими событиями, но ведь запрещали двадцать с лишним лет, вплоть до так называемого периода гласности?.. Фурцева, конечно же, вспомнила события в Чехословакии: «В этом театре враги народа подрывают советскую власть! С этого начиналась Чехословакия, с этих самых идей, с этих вольностей, с этих разговоров, с этой оппозиции к власти! Все это привело к кровавым столкновениям!»
Перед прогоном «Живого», когда приехала Фурцева со свитой (всего – 36 человек), театр превратили в «режимный объект»: почти все двери опечатали. Двум создателям спектакля – Боровскому и композитору Эдисону Денисову – присутствовать не разрешили. Просто не пустили в зал. Они слушали – удалось включить микрофон – трансляцию по внутреннему радио. Алла Демидова примостилась в тесной осветительской будке – ее и оттуда пытались выгнать.
«Таганку» представляли Любимов, Дупак и автор повести Можаев. Парторга Глаголина взбеленившаяся от увиденного Фурцева вызвала «на ковер» после первого акта. «На ковре» Фурцева «вломила» автору («С этой условностью надо кончать. Нагородил черт знает что…»), Любимову («Как вы посмели поставить такую антисоветчину?»), парторгу («Нет партийной организации»). Досталось и случайно проникшему на спектакль Андрею Вознесенскому, пытавшемуся вступиться за спектакль («Да сядьте вы, ваша позиция давно всем ясна! И вообще, как вы сюда пробрались?»). Может быть, Фурцева вспомнила в тот момент историю с автографом поэта?
Однажды Фурцева явилась на «Таганку» – театр только-только начинал жить. Приехала, как водится, со свитой. Юрий Петрович провел для них короткую экскурсию по театру, завершившуюся в его кабинете. Любимов показал на только что оштукатуренные стены и сказал: «А здесь мы попросим расписываться известных людей…»
«Разрумянившись от шампанского, – рассказывал присутствовавший на этой исторической встрече Андрей Вознесенский, – министр захлопала в сухие ладошки и обернулась ко мне: “Ну, поэт, начните! Напишите нам экспромт!”» Получив толстенный фломастер, Вознесенский написал поперек стены – это была первая запись в собрании автографов в ставшем со временем знаменитом любимовском кабинете: «Все богини – как поганки перед бабами с Таганки!»
У Юрия Петровича, вспоминал Вознесенский, «вспыхнули искры в глазах, а министр молча развернулась и удалилась».
…«Нет! – вопль министра могли услышать и на улице. – Спектакль не пойдет, это очень вредный, неправильный спектакль. И вы, дорогой товарищ (обращаясь к Любимову. –
Можаев, сидевший рядом с Любимовым за пультом, рассказывал потом Давиду о двух расположившихся впереди его «членах» группы фурцевского сопровождения: «Один маленький, щупленький, другой высокий, с куполообразным черепом. Смеялись. Высокий гулким голосом: “Гу-гу-гу”. А маленький так: “Пш-ш-ш”. И вдруг гневный голос Фурцевой: “Это кому там смешно, хотела бы я знать”».
Илья Закшевер, заместитель начальника театрального отдела Мосгоркультуры, «прославившийся» прежде тем, что ездил к родственникам Сергея Есенина и настоял, чтобы они подписали протест против интермедий Николая Эрдмана, вставленных Любимовым в «Пугачева», желая, по всей вероятности, выслужиться перед Фурцевой, назвал во время знаменитого обсуждения спектакля «Живой» содержание постановки и оформление Боровского «болотом». Давида на обсуждение тогда не пустили, а Можаев ответил: «Вы болото при себе оставьте! Болото он мне будет приписывать…»
После этого разошедшаяся Фурцева объявила, что «весь театр надо разогнать», и сказала Любимову: «Вы что думаете: подняли “Новый мир” на березу (номер журнала «Новый мир» с повестью Можаева был на березке, с журналом выходил на сцену и Валерий Золотухин, игравший Федора Кузькина. –
