Любимов, признавшись потом, что он не подумал и ответил министру так: «А вы что думаете, с вашим “Октябрем” далеко пойдете?» Юрий Петрович, конечно, имел в виду тогдашнее противостояние журналов – прогрессивного «Нового мира» Твардовского с одиозным «Октябрем» Кочетова, – но Фурцева, пребывая в привычном для нее состоянии «неглубокого подпития» и подумав об Октябрьской революции, прокричала: «Ах, вы так… Я сейчас же еду к генеральному секретарю и буду с ним разговаривать о вашем поведении…» В доблесть Фурцевой ставят порой разрешенных ею «Большевиков» в «Современнике» («Помогла, – писал Марк Захаров, – демонстративно и смело»), но и это: как захотела, так и поступила кухарка, которую, следуя заданному Лениным направлению, и определили в правительство государства.
Из городского Управления культуры пришел приказ: репетиции прекратить, а все расходы по постановке списать за счет убытков театра. Любимова же тогда за «клеветнический» спектакль сняли с работы и исключили из КПСС. Он написал письмо Брежневу. Недели через две и на работе восстановили, и в партию вернули.
«Хотя спектакль закрыли, – записал в блокноте Боровский, – было чувство победы». Победы, достигнутой благодаря таланту всех к ней причастных – автора повести, режиссера, дебютировавшего на «Таганке» художника, актеров.
Фурцева к «Таганке» «неровно дышала». Можно вспомнить ее реакцию на спектакль «Павшие и живые». По свидетельству Людмилы Синянской, работавшей в Управлении театров Министерства культуры, Фурцева после выхода спектакля вызвала к себе руководство: «Министр вышла из-за письменного стола, сделала два или три шага навстречу нам, уперла руки в боки и хорошо поставленным голосом с негодованием произнесла:
– Что же это у вас делается, товарищи? Одни жиды на сцене!
Начальник управления, по-видимому, был готов к этому вопросу, потому что сразу ответил:
– Не одни.
Она долго его распекала, объясняя, что не для того он сюда поставлен, чтобы сидел как «мешок с дерьмом».
К «Живому» Давид написал своего рода послесловие. В конце 1980-х годов, которые Боровский назвал годами, когда «ломалась и рушилась прошлая привычная жизнь», в доме одной артистической семьи он познакомился с гостившим у нее иностранцем – Владимиром Сикорским, родственником изобретателя вертолетов американца Сикорского, племянником Владимира Набокова – сыном родной сестры писателя.
«Вот это да, – вспоминал об этой встрече Давид. – Так запросто и спокойно встретить близкого родственника наглухо запрещенного классика, за чтение которого еще совсем недавно можно было схлопотать тюремный срок.
Это ли не знак перемен».
Владимир Сикорский славист, преподаватель и переводчик, жил в Швейцарии. Это был его второй приезд в СССР. Первый провел в Ленинграде на родине семьи Набоковых. «Удивительно и весело, – вспоминал Давид, – рассказывал о своих впечатлениях. О неимоверном к нему внимании и ажиотаже (он-то тут при чем) со стороны восторженных читателей уже публикуемых произведений его дяди».
Когда расходились, Сикорский попросил Боровского пригласить его в театр, о котором он много слышал. Давид полистал репертуарную книжечку. Через день шел вновь оживший через много лет – и это тоже стало знаком последних событий в стране – спектакль «Живой». Встретив гостя у главного входа, Давид провел его сквозь гудящую толпу зрителей также оживающего театра.
Несколько дней спустя, перед его отъездом из Москвы, Давид вновь встретился с Сикорским у общих друзей. «Живой» гостю понравился. Он отметил особый, театральный почерк постановки. Хвалил и артистов, и юмор.
– Вот только… – смутился Владимир.
– Что вот только?
– Финал. Конец спектакля, к сожалению, получился фальшивый. А жаль.
– Как финал фальшивый? Неправдоподобный, что ли?
– Вот, вот. Именно неправдоподобный, – извиняясь, подтвердил иностранец, второй раз в жизни посетивший Советский Союз.
«Что неправда? Я ничего не понимал, – рассказывал Давид о своей реакции на такое суждение о спектакле. – Ко всему можно было придраться, но только не к истории колхозника Кузькина. Уж извините. И Можаев, автор повести, и Любимов, и тем более Золотухин, проживший половину своей жизни в советской деревне, знают, что такое правда, а что кривда».
– Какая же неправда, в чем? – спросил он у Сикорского.
Племянник Набокова ответил ему спокойно, с улыбкой:
– Не мог ваш колхозник Кузькин выиграть по суду у советской власти землю под свой огород. Не мог, уж извините…
Давид еле-еле дождался утра, чтобы рассказать Любимову о Сикорском. «Как же так случилось, Юрий Петрович, что мы проглядели, а из Швейцарии заметили? – спросил он у Любимова. – Ну, хорошо, тогда, в шестидесятые, когда запретили “Живого”, – понятно. А сейчас-то, при восстановлении, когда пала свирепая цензура?»
Любимов отмахнулся: «Да ладно там, пусть Можаев думает».
Давид рассказал Золотухину – он пожал плечами.
«Может быть, – размышлял Боровский, – переделывать нет охоты. Все уже сделано, и все давно отлично. И позади споры о целесообразности возобновления. И успех спектакля, и успех артистов. И внимание прессы. И Любимов вернулся…»
