— Кого? — шепчу, не уверенная, что хочу это слышать. Ужас ползет по моему горлу, хотя я знаю, что он выжил. Не могу себе представить, каково это прятаться где-то, чтобы не умереть, а потом услышать, что приближается нечто худшее.
— Самолет. Один из наших. Сбрасывающий снаряды. Они не знали, что я или кто-либо из моего отряда был в этом районе. По крайней мере, такова официальная версия. Один снаряд попал в здание, в котором я спрятался. И полностью разрушил его.
— Но ты смог выбраться, — с трудом произношу слова.
— Нет. Я не мог выбраться. Я был заживо захоронен. Думал, я задохнусь там.
— Но ты смог, ты смог, — повторяю настойчиво, не в силах остановиться. Конечно, он смог, он же сейчас в моей постели.
— В конце концов меня нашли и вытащили. Это было просто везение.
Не везение. Счастье. Просто счастье.
— Как долго... сколько ты там... — борюсь со слезами. Ведь он здесь. Все хорошо закончилось.
— Я провел там три дня.
Три дня, погребенный под обломками, раненый, не зная, выживет ли он или умрет. Это похоже на кошмар. Я бы сошла с ума. Могу ли я спрашивать дальше? Но мне нужно знать все.
— Я признаю, что комната Льва небольшая, но неужели она настолько маленькая, чтобы так сильно влиять на тебя?
— По правде говоря, все это время я борюсь со всем твоим домом, Аврора. Здесь все маленькое, узкое. Комнаты, коридор лестница... Мне постоянно кажется, что стены смыкаются вокруг меня. Что пол поднимается, а потолок опускается. Хотя я знаю, что на самом деле этого не происходит. Из меня словно выкачивают все дыхание. Это страх, от которого я не могу избавиться. Мне поставили диагноз клаустрофобия, вызванная ПТСР.
— Это случилось с тобой прошлой ночью? — никогда не забуду, как он полз на четвереньках, наощупь пробираясь в ванную. Как потом я последовала за ним и увидела его стоящего под холодной водой. Подступающий ком в горле начал душить меня, а сердце болезненно сжалось при виде его лица тогда.
— Да. Это был приступ паники.
Ах вот, что это был за взгляд. Это была полная паника. Никогда такого не видела раньше.
— А что говорят врачи? Что-то же можно сделать! — пожалуйста, скажи, что можно.
— Я мало что могу с этим поделать, кроме как избегать определенных ситуаций. Больше гулять, глубже дышать, поменьше стресса и всякая подобная хрень. Это все, что советуют врачи, Аврора.
— Ты должен избегать тесных помещений, — шепчу потрясенно. Мой дом весь состоит из тесных помещений. Он старенький и требует ремонта. Но я благодарна за возможность дать Леве крышу над головой.
— Да.
— Твои товарищи, Матвей, они знают об этом?
— Нет, никто не знает, кроме тебя. И врача, который поставил мне диагноз.
Он поделился со мной чем-то, о чем не рассказал своей команде? Как такое может быть?
— Значит ты никому больше не говорил?
— Нет. У меня не было желания кому-либо говорить.
— Но...
— Тебе я сказал, потому что ты видела меня во время панической атаки. Я должен был объяснить, что это было. И почему я не могу спать в комнате Льва.
— Давид... ты знал, — прикрываю рот рукой, когда осознание накрывает меня.
— Что?
— Ты знал, что это может спровоцировать тебя, но все равно попытался спать там, — он сделал это, чтобы иметь возможность оставаться рядом и защищать нас. Боже.
— Да, знал. Но это было либо там, либо на диване. Я решил попробовать. В твоей постели я же не могу спать.
— Ты можешь. Ты можешь, Давид. Но только до того, как Лев проснется.
— Да. Прокрасться сюда после того, как он заснет, и уйти до того, как он обнаружит меня утром спящей с его матерью.
То, каким тоном он это говорит, пронзает болью мою грудь.
— Просто я не хочу, чтобы он подумал, будто мы... будто ты тут навсегда...
— Ему всего три года, Аврора. Что он подумает?
— Ты здесь всего на несколько дней. Не хочу, чтобы он подумал, что это нечто... — он резко отстраняется и, откидываясь на подушку, пялится в потолок. Мне остается только изучать его выразительный профиль. Эти скулы, нос. Губы, которые я теперь так хорошо знаю. — Лева очень впечатлителен, — перехожу на шепот.
— Ему три года, — повторяет он.
— А что ты вообще знаешь о трехлетках? — теперь я откатываюсь подальше. — Он мой сын и я хочу защитить его от всего, что может его ранить. Неужели непонятно? — мой голос дрожит и я быстро откашливаюсь. — У него нет отца, и он уже понимает, что отличается этим. Другие дети в детском саду упоминают своих. Я жду того дня, когда он спросит меня, где его папа.
Мои глаза начинает щипать.
Давид продолжает смотреть в потолок. Его грудь резко вздымается теперь.
— Я не могу сказать ему, что его отец не хотел, чтобы он существовал. Что я — это все, что у него когда-либо будет.
— Ты не все, что у него когда-либо будет, — наконец он поворачивается ко мне.
— Нет?
— У него есть бабушка. И, как я уже говорил тебе, любой мужчина будет счастлив быть с тобой. Ты обязательно кого-нибудь встретишь.
— Мне не нужен любой.
Он снова устремляет свой взор на потолок.
— Ты и не должна соглашаться на любого.
Между нами повисает неловкая тишина. И я, как истинная женщина, стремлюсь заполнить ее.
