У них была группа паршунов-рабов.
Они тянули одни из саней и всегда шли отдельно от людей. Они сохранили трудоформу, хотя во всем прочем выглядели в точности как остальные паршуны, с такой же мраморной кожей. Почему их заставили работать наравне с поверженными противниками?
Сперва, пока Моаш тащился по бесконечным равнинам центрального Алеткара, он находил их вид воодушевляющим. Это означало, что Приносящие пустоту могут быть поборниками равноправия. Хотя, вполне вероятно, у них попросту слишком мало рабов, которым хватает сил тащить сани.
Но если это так, почему же с паршунами, волокущими сани, обращались так плохо? Надзиратели почти не скрывали свое отвращение, и им было разрешено стегать бедняг плетками без ограничений. Моашу редко случалось взглянуть в их сторону без того, чтобы увидеть, как кого-то бьют, орут на него или как-то иначе издеваются.
От того, что Моаш видел и слышал, у него сжималось сердце. Все прочее представилось очень слаженным, вся армия выглядела почти безупречной. За исключением этого.
Кто же эти бедолаги?
Надзиратели объявили перерыв, Моаш бросил веревку и сделал большой глоток из меха с водой. О том, что это двадцать первый день марша, он знал лишь потому, что некоторые рабы следили за ходом времени. По его прикидкам, они несколько дней назад миновали Чернильницу, а значит — находились на последнем участке пути, ведущем к Холинару.
Не обращая внимания на других рабов, Моаш устроился в тени саней, доверху наполненных бревнами. Неподалеку горела деревня. По каравану пробежал слух, что в ней не было людей. Почему Приносящие пустоту сожгли ее, но не тронули другие поселения, мимо которых прошли? Возможно, чтобы послать сообщение, — в самом деле, колонна дыма выглядела зловеще. Или, быть может, они не хотели, чтобы деревней воспользовались армии вероятного противника, попытавшись зайти с фланга.
Пока его команда ждала — Моаш до сих пор не потрудился спросить, как кого зовут, — мимо устало протащилась группа избитых и окровавленных паршунов, и надзиратели орали на них, принуждая двигаться. Постоянное жестокое обращение привело к тому, что рабы были истощены и стали отставать на марше. Теперь их заставляли идти вперед, пока все прочие отдыхали и пили воду. В итоге, оставшись без отдыха, они выдыхались, получали травмы — и отставали сильнее, за что их вновь секли…
«Так было с Четвертым мостом до Каладина, — размышлял Моаш. — Все считали нас неудачниками, но мы просто двигались по бесконечной спирали вниз».
Когда отряд паршунов-рабов проковылял мимо, сопровождаемый несколькими спренами изнеможения, надзирательница крикнула Моашу, чтобы его команда взялась за веревки и снова двинулась в путь. Это была молодая паршунья с темно-красной кожей, на которой лишь изредка встречались белые разводы. Она носила хаву. Хоть та и не казалась подходящей одеждой для похода, паршунье она шла. Девушка даже застегнула рукав, чтобы прикрыть защищенную руку.
— Что они такого сделали? — спросил он, взявшись за веревку.
— О чем это ты? — Она повернулась к нему. Вот буря. Не считая кожи и странного певучего голоса, она могла бы оказаться миленькой караванщицей-макабаки.
— Эти паршуны, — уточнил Моаш. — Чем они заслужили такое жестокое обращение?
Вообще-то, он не ждал ответа. Но паршунья проследила за его взглядом и покачала головой:
— Они дали приют фальшивому богу. Из-за них он оказался среди нас.
— Всемогущий?
Она рассмеялась:
— Я про настоящего фальшивого бога, живого. Как наши живые боги. — Она взглянула вверх, на пролетевшего там Сплавленного.
— Многие считают Всемогущего настоящим, — заметил Моаш.
— Будь оно так, тогда тащил бы ты сани? — Она щелкнула пальцами и жестом велела ему браться за дело.
Моаш подобрал веревку и присоединился к остальным. Они слились с огромной колонной марширующих ног, царапающих полозьев и дребезжащих колес. Паршенди хотели прибыть в следующий город раньше надвигающейся бури. Они пережидали обе стихии — Великую бурю и Бурю бурь, — укрываясь в поселках по пути.
Моаш вошел в трудовой ритм. И быстро вспотел. Он привык к более холодной погоде на востоке, вблизи Мерзлых земель. Было странно находиться в таком месте, где солнечные лучи согревали кожу, а теперь к тому же приближалось лето.
Скоро его сани догнали отряд паршунов. Некоторое время двое саней ехали бок о бок, и Моашу нравилось думать, что, ступая в ногу с его собственным отрядом, бедные паршуны ощутят воодушевление. Потом один из них поскользнулся и упал, отчего весь отряд резко остановился.
Их начали сечь. Раздались крики и звуки, с которым хлыст рвет кожу.
«Хватит!»
Моаш швырнул веревку и вышел из очереди. Потрясенные надзиратели окликнули его, но не двинулись следом. Возможно, он слишком сильно их удивил.
Он направился к саням паршунов, где рабы пытались подняться и продолжить путь. У нескольких по лицам и спинам текла кровь. Крупный паршун, который поскользнулся, лежал на камнях, скорчившись. Его ноги кровоточили; не удивительно, что ему было трудно идти.
Два надзирателя его хлестали. Моаш схватил одного за плечо и оттолкнул.
