Даже если всему придет конец полностью

Я смотрю на дорогу, где собралась толпа, там молодые и старики, подъехали еще мотоциклы, все это выглядит как какая-то демонстрация, прибыли новые операторы, белый автобус с логотипом Шведского радио, машины гудят, кто-то скандирует «у-би-рай-тесь, чу-жа-ки», в хор вливаются все новые голоса, крики становятся громче: «У-БИ-РАЙ-ТЕСЬ ЧУ-ЖА-КИ».

Главврач-доцент подходит к полицейским и указывает на толпу, его тонкие губы еле двигаются, полицейские выслушивают его мольбу и отрицательно мотают головами.

– Сами разберетесь, вы же все тут шведы, верно? – повторяет второй полицейский за первым и заталкивает велосипедиста на заднее сиденье машины.

– Смотрите-ка, – выдыхает с облегчением косичкобородый, тыча в сторону, – хоть резервисты прибыли.

Одновременно с тем как отъезжает полицейская машина, на территорию медленно выруливает большой грузовик защитного зеленого цвета, он неспешно проделывает путь сквозь толпу и паркуется рядом со столиком, на котором выставлены термосы с кофе. Грузовик сразу оказывается в окружении людей, в воздухе повисает ожидание: что-то должно случиться, как в секунду, когда вот-вот лопнет шарик, накачанный водой, может, нас всех повяжут, может, привезли еды, может, нам достанется хоть немного чистой одежды – чуть раньше сегодня прошел слух о грузе вещей из Норвегии.

Дверца открывается, и из машины выпрыгивает Аякс, собака отряхивает свою черно-буро-белую шерсть, тявкает, завидев меня, пытается рвануть вперед, но поводок удерживает ее на месте, вслед за Аяксом со стороны водительского сиденья вылезает седобородый здоровяк, он радостно кивает собравшимся, поднимает руку, чтобы поприветствовать нескольких знакомых, и я вижу разочарование в глазах окружающих – это всего лишь он, а не кто-то еще, никаких посылок с едой, никаких билетов домой, вместо этого опять все тот же мужик-резервист.

Он наклоняется обратно в кабину и достает белый ручной мегафон, нажимает на кнопку, раздается вой, здоровяк лукаво улыбается, потом откашливается.

– Внимание, – разносится эхом по всему кемпингу. – Вот как мы теперь поступим: вы, те, кто живет здесь, в пункте временного сбора, должны держаться отдельно. Это значит, вам нельзя появляться на пляже. А также на улицах. Или в церкви. Вы должны оставаться здесь.

По лагерю волной прокатывается мрачный вздох, люди смотрят друг на друга, кто-то качает головой, здоровяк опять громко откашливается и утирает пот со лба.

– Кроме того, объем расхода воды непомерно возрос. В связи с этим душевыми можно будет пользоваться только с восемнадцати ноль-ноль до двадцати ноль-ноль. Что касается воды для мытья посуды и тому подобного, мы планируем…

Он не успевает продвинуться дальше в своей речи, потому что с неба начинает сыпаться гравий. Мелкие камешки один за другим падают к его сапогам откуда-то сверху. Я оглядываюсь вокруг и вижу двух сестер из Уппсалы, они стоят вплотную друг к дружке и нагибаются, чтобы подобрать еще гравия, косичкобородый направляется к ним, желая остановить, но гравий летит снова, кое-кто из младших мальчишек тоже начинает кидаться, сначала они метят под ноги и по ногам, потом все выше, камешки отскакивают от номерного знака грузовика, дядька прикрывает лицо мегафоном, взрослые галдят, заглушая друг друга, и тут я замечаю, как коматозница размашисто шагает к столу с термосами – у всех термосов ручки сверху, на самой крышке, – она выдвигает ручку и наклоняется для замаха, и в то мгновение, когда она, раскачав, запускает термос прямо над площадкой и он с глухим ровным пластиковым хлопком ударяется о торс здоровяка, у меня возникает бредовая ассоциация с легкой атлетикой: на занятиях я видела девочек, которые тренировались в толкании ядра, а может, в метании диска, не помню точно, но при этом они задействовали все тело; а потом дядька, пошатнувшись, валится на колени и даже не испуганно, а очень злобно глядит на детей.