Даже если всему придет конец полностью

Но они уже не слушают меня, все орут друг на друга: бородатый папа, главврач-доцент, косичкобородый, парни на мотоциклах и остальные, а я всего лишь четырнадцатилетняя девчонка, дрейфующая во вселенной четырнадцатилетняя девчонка, у которой родители в разладе, четырнадцатилетняя девчонка, которая влюбилась не в того парня, короче, просто нелепая четырнадцатилетка; и я пытаюсь посмотреть на них, поймать их взгляд, мне надо бы сказать им, что я проторчала в этом долбаном убогом лагере для беженцев целую неделю и с меня, блин, хватит, надо сказать им, что у меня пропала сестра, а еще брат, и папа, и мужчина, которого я выдавала за своего дедушку, я сразу вспоминаю о Мартине, о его смерти, обо всем, что случилось с тех пор, дни наваливаются на меня тошнотворной горой жирных взбитых сливок, а потом я улавливаю запах лапши с курицей и понимаю, что вот-вот упаду в голодный обморок, и тут тонкая бледная рука вытягивает у меня мегафон.

– ВНИМАНИЕ! – произносит Линнея.

На ней уродская синяя униформа, на шее платочек, волосы заплетены в аккуратные косички, голос мягкий, но уверенный, она явно привыкла раздавать команды, а за ней десять, двадцать, тридцать человек молодежи и взрослых в такой же одежде, они стоят, выстроившись колонной.

– МЫ ИЗ СКАУТСКОГО ОТРЯДА РЕТТВИКА, КОРОЧЕ ГОВОРЯ, ЧЕРЕЗ ДВА ЧАСА СОБИРАЕМСЯ ЗДЕСЬ ДЛЯ РАЗБОРА И СНОСА ЛАГЕРЯ, А ТАКЖЕ ДЛЯ РАСПРЕДЕЛЕНИЯ СПАЛЬНЫХ МЕСТ, МЫ ПРИЗЫВАЕМ ВСЕХ ПРИСУТСТВУЮЩИХ…

Ее речь продолжается в том же духе, но у меня нет сил слушать дальше, дверца большого зеленого грузовика все еще распахнута, я стаскиваю со спины рюкзак и забираюсь на переднее сиденье, Аякс радостно запрыгивает вслед за мной, я оглядываюсь на маму, которая, судя по виду, совсем на нуле, тем не менее она как на автопилоте направляется ко мне, в замок зажигания воткнут ключ, я думаю, что сейчас, наверное, кто-нибудь остановит меня, кто-нибудь просечет, кто-нибудь спросит: «Какого хрена ты тут делаешь?» – но ничего такого не происходит, и мама огибает грузовик и молча садится на пассажирское место, зажав в руках свою сумочку; я завожу двигатель, выставляю передачу, и мы молча уезжаем прочь, прочь отсюда; внизу, на берегу, я вижу Эмиля, он одиноко стоит, повязка на плече развязалась, рана снова кровоточит, отвернувшись, он смотрит на темные воды Сильяна, спина его сотрясается, задул ветер, и по небу быстро плывут тяжелые облака, кажется, что Эмиль то ли плачет, то ли смеется, а может, и то и другое, но прежде всего он выглядит свободным.

Потом мы сворачиваем от озера и въезжаем на горку, к шоссе, выруливаем из кемпинга, те, кто стоял снаружи, потихоньку расходятся, оставшиеся расступаются в стороны при приближении большого грузовика, он дико мощный по сравнению с машиной спасательной службы, я кажусь себе больше, сильнее, неповоротливее и глубоко в душе очень надеюсь, что мне не придется сдавать задом; мы скользим вперед по дороге, той самой, по которой проходили утром, когда шли к станции, собираясь домой, а мама с папой ссорились, теперь это воспоминание смазалось, это все было еще в моем детстве.

Я бросаю взгляд в зеркало заднего вида, чтобы посмотреть, как скроется лагерь, вижу табличку «КЕМПИНГ НА СИЛЬЯНЕ – ДАЛАРНСКАЯ РИВЬЕРА» и едва заметно улыбаюсь, а потом замечаю следующий за нами синий мопед; мне приходится притормозить, чтобы пропустить старика на кресле-каталке, а мопед тем временем огибает как бы зигзагом фонарные столбы и вкатывается на тротуар, проезжает мимо меня, разворачивается и останавливается перед грузовиком, прямо посреди улицы, я бью по тормозам и выхожу.

У железнодорожной станции пусто, поездов не было почти неделю, может, папа тогда уехал на последнем, увозя отсюда Бекку. Пума снимает шлем, я пытаюсь вспомнить, где находился стол с водой – здесь или ближе к дороге, – и решаю, что здесь, именно на этом квадратном миллиметре я и стояла, когда мы встретились впервые; он говорит «подожди», но я мотаю головой, и он упрашивает: «Позволь мне поехать с тобой», но я вновь мотаю головой.

– Останься здесь, – отвечаю я. – Помоги ей. Ей ты нужнее.