И тут вперед выступает Эмиль, все еще босой, все так же в одних трусах, он расставляет руки, обороняясь от камней, становится перед резервистом, чтобы защитить его, хотя нет, он снимает с шеи красную гитару и хватает ее за гриф, а потом со всей силы опускает на затылок резервистского дядьки, трещит разлетающееся в щепки дерево, и косичкобородый орет, и толпа, находящаяся за пределами кемпинга, устремляется сюда, некоторые едут на мотоциклах, они в черных шлемах и кожаных куртках, и голландобельгийцы ввязываются в драку с несколькими парнями, которые были на площадке для пикника, и я чувствую мамину руку, слышу ее шепот: «Не смотри не смотри», и Аякс бежит, лавируя между людьми, поводок волочится вслед за ней, болтается из стороны в сторону, собака спешит ко мне, прижимается к моим ногам, я собираюсь сказать ей «покрутись» или «дай лапку», а потом вспоминаю, я же гуглила команды, там были такие: «Место! Дай! Ищи!» – и я хватаю Аякса за цепь на шее, наклоняюсь и шепчу: «Голос!» – и она лает, лает так, что звук разлетается громовым эхом, лает так, что все тело колет как иголочками, хриплый, режущий ухо рык, от которого люди замирают на месте и как бы инстинктивно съеживаются, я вижу, как главврач-доцент невольно скрючился и прикрыл пах рукой, Аякс все лает и лает, я чувствую, как на ее мощной шее двигаются мускулы, и я гоню панику, гоню первородный страх, подавляю желание разжать цепь и пуститься наутек, я все кричу: «Голос! Голос! Голос!» – и одновременно прокладываю нам с собакой путь сквозь сутолоку, мимо людей, которые сжимаются, отшатываются, отбегают, я подхожу к резервистскому дядьке, лежащему на животе, вокруг его головы расплывается пятно крови и валяются в беспорядке деревянные и металлические обломки и обрывки струн, я нагибаюсь и беру мегафон, нащупываю красную кнопку, нажимаю.
– Вот как мы теперь поступим, – начинаю я.
Никто не слушает, Аякс все так же рычит и лает, я ласково хлопаю ее по голове, шепчу «тихо», и, глухо рыкнув, Аякс смолкает; боже, вот это профи.
– Вот как мы теперь поступим, – повторяю я. – Мы сегодня же освободим лагерь. Все съезжают. Долой палатки. Съезжаем со всем барахлом. Собираемся и сваливаем. Сегодня же.
Все изумленно пялятся на меня, тычут пальцами, перешептываются, косичкобородый стоит и качает головой, мама остолбенела от ужаса, Родос с ухмылкой вопрошает: «И куда же?» – остальные вторят ей: «Куда же?» – а один из реттвикских парней на мотоцикле говорит: «Все дороги перекрыты, куда ж вы денетесь?» Я гляжу на него, снова поднимаю мегафон и указываю в сторону городка:
– Мы отправимся в ваши дома. Будем спать на ваших диванах. Принимать душ и ходить в туалет у вас дома, а если уж понадобится экономить воду, будем делать это вместе; мы будем есть вашу еду, а если она кончится, будем вместе добывать новую, будем вместе заботиться о наших детях, а когда возникнут проблемы, будем вместе искать решение.
Кто-то начинает хохотать, кто-то выкрикивает мерзкие ругательства, а я стою рядом с собакой, стараясь сдержать дрожь. Резервист лежит передо мной на земле, он тяжело и хрипло дышит.
– Вы думаете, сейчас тяжело, но с каждым годом все будет становиться гораздо хуже, ужаснее и безумнее, все эти пожары, ураганы, пандемии, потопы, беженцы, весь этот хаос и ад… и если будет как сейчас, вы и нескольких дней не продержитесь.
