Даже если всему придет конец полностью

Я отрываю руки от клавиатуры и обхватываю обеими ладонями кофейную чашку, смотрю в окно, стараясь быть женщиной, которая полностью сфокусирована на деле, не тыкает бесцельно в телефон, не зависает в интернете часами и не нуждается в игле общественного одобрения, я существую здесь, я в моменте.

Я пишу:

«Эта книга по большей части будет рассказывать обо мне самой, о том, как на меня повлияло все, что я вижу вокруг себя. Моя мамуля живет в доме престарелых, с самого начала пандемии и до сих пор там действует масса всяких ограничений, повсюду обязательно быть в маске и одноразовых перчатках. Она обожает возиться с кошками, но ей нельзя держать кошку. Она очень любит кока-колу, но ей нельзя пить газировку. И ей можно есть только вегетарианскую пищу. Администрация региона ссылается на климатическую политику. Неужели наши старики, проработавшие всю свою жизнь, не заслуживают хоть изредка небольшого кусочка говяжьей вырезки?!»

Я понимаю, что с нашей последней встречи с мамой прошло полгода. Тогда я ездила домой на Рождество, заплатила за шикарный рождественский шведский стол в конференц-отеле, отвела ее туда, но она не стала ничего есть. Ни окорок, ни колбаски, ни тефтели. Ничего.

– Я тоже несу долю ответственности за планету, – сказала мама, нависнув над ходунками. Хотя еду уже приготовили. Хотя этих животных уже вырастили и зарезали.

Я пишу:

«Лучшее, что мы можем сделать, чтобы помочь другим людям, это отбросить эмпатию. Ведь в эмпатии всегда кроется высокомерие. Восприятие того, что твоя жизнь хуже моей, восприятие тебя как беспомощного, беззащитного существа, как жертвы».

Вознаграждаю себя глотком кофе.

Именно об этом я мечтала. Сидеть утром в одиночестве и давать волю мыслям. Философствовать. Мечтать. Творить. И сейчас я как раз этим занимаюсь. Мама напротив окна взяла ребенка на руки и начала кормить его грудью, зажмурив глаза на утреннем солнышке. Мальчик взял телефон и теперь сидит и листает в нем страницы, грязные пальчики водят по картинкам под стеклом, покрытым паутинкой трещин.

Я в своем girl cave[63], так я окрестила эту комнату; это меньшая (но все еще очень большая) из имеющихся здесь гостиных, единственная на этаже комната без окна, здесь темно и прохладно, из обстановки старый, сильно потертый и очень добротный кожаный диван, основательно забитый бар и большой телевизор с плоским экраном. Очаровательные и при этом прохладные кашемировые пледы, подушки и покрывала создают настоящий уют, мой собственный кабинет писателя, изолированный от шума террасы. Я не привыкла, чтобы у меня одной было столько места, в основном это, конечно, восхитительно и божественно, но иногда я переживаю приступы чуть ли не агорафобии, возникает ощущение приближающейся угрозы; как-то вечером я стала носиться по всей квартире и включать свет во всех комнатах, желая убедиться, что я здесь действительно одна.

А тут мое прибежище. Я в нем королева.

Не знаю, почему меня пригласили на то празднование Мидсоммара, меня часто куда-то зовут, но обычно это вернисажи, какие-то мероприятия, премьеры, а не что-то столь фееричное: на большом прогулочном кораблике, с нанятым персоналом, свежими орхидеями, доставленными на вертолете, устрицами и омарами, разложенными поверх больших ледяных горок, бутылками шампанского без фужеров, поскольку оно не для того, чтобы пить, а чтобы брызгать струей. Наверное, я просто случайно попала в какой-то список, получила какую-нибудь особую квоту. Я отыскала нескольких девушек, которых хоть немного знала, и мы с ними лежали на скалах, загорали и купались, море было фантастически теплое, хотя шел только конец июня.