Даже если всему придет конец полностью

Его слова прозвучали настолько неожиданно, что я чуть не прыснула, это было похоже на какой-то причудливый пранк. Но он говорил совершенно серьезно, и я, конечно же, согласилась, это ведь была квартира мечты, и только рассказав Элле и Матильде и получив их реакции на свой рассказ, я осознала, насколько на самом деле омерзительные условия он мне выставил, но к тому моменту я уже въехала, все произошло невероятно быстро, а когда Элла с Матильдой пришли на новоселье, они просто завизжали, а потом полчаса ходили по дому и все продолжали визжать от восторга.

Но я никогда не сплю там. Первое же, что я сделала, получив от его ассистентки ключи и код сигнализации и наконец оказавшись в одиночестве в его пентхаусе на двести квадратных метров, – это собрала подушки и покрывала из других комнат и обустроила себе маленький girl cave.

После этого я проинспектировала шкафчик в ванной, а когда увидела пузырьки с оксиконтином, колени у меня подогнулись, я легла на пол и разрыдалась от мысли, как же я обожаю свою жизнь.

Проверяю сообщения на телефоне. «Как дела, красотка? Мечтаешь прогуляться и немного охладиться? Сижу эту неделю в одиночестве в Даларё, и мне та-а-а-ак классно в водичке». Цитодон начал отпускать, его действие проходит чересчур быстро, и я уже почти готова снять обнаженку и отправить ему, просто чтобы не остывал, но мне надо хотя бы попытаться снизить дозу, к тому же у меня в сумочке с субботы должны лежать резервные 40 миллиграммов, почти уверена, что они там есть и они мне все равно не понадобятся, я крепко сжимаю телефон в руке, зажмуриваюсь и стараюсь продышаться, чтобы прогнать тошноту.

Просто немного болел зуб, вот и все. Обычная зубная боль.

Черт, какая же я жалкая.

– Так вот ты где!

Дидрик стоит в дверном проеме с чашкой кофе, Бекка проснулась и лениво таращится на меня, в руках она держит желтую тряпочку, которая, судя по всему, зовется Снуфсик, а вонь от нее доходит аж до меня, малышка то ли сидит, то ли висит в переноске, имевшей некогда светло-серый оттенок, но теперь почерневшей от сажи и испачканной чем-то, что по виду и запаху сильно напоминает испражнения.

– Искал тебя. Черт, ну здесь и раздолье!

Он чешет себе пузо; одолжил из шкафа тенниску, такую белую, с маленьким воротничком, она настолько обтягивает его торс, что на талии выпирает валик живота, как раз между резинкой трусов и краем переноски.

– Не верится, правда? Что мы тут с тобой вдвоем? То есть именно в этом месте…

Я киваю:

– Да уж, не поспоришь. Я на такое не рассчитывала.

Вижу, что он ожидал от меня большего, не знаю, энтузиазма, энергии, эйфории, я сжимаю в руке телефон так, будто силюсь задушить котенка.

– Хорошие новости от Каролы, – произносит он, посерьезнев. – Вилья вернулась, и Зак нашелся, по какой-то непонятной причине он очутился в Хедемуре… Теперь нам с ней надо обсудить, как у нас все будет, с детьми там, домом и со всем прочим, в Даларне до сих пор дурдом, но когда-нибудь все устаканится и вернется к привычной рутине, и я переговорю с моим банковским менеджером…

Я отключаю внимание, пока он продолжает трепаться о будущем, в котором мы вместе снимем квартирку, трешку или, по крайней мере, двушку, его дети смогут хранить свое барахло в ящиках под кроватью, а неделя через неделю там будем только он и я, долгие завтраки, музеи и театры, у него, конечно, небольшая заваруха на работе после этого его бегства, но он уже направил письмо в профсоюз, да и как бы то ни было, у нас есть мы, и кому вообще нужна вся эта мещанская, разрушающая климат надежность, когда можно жить любовью и воздухом, а у меня в сумке-то не 40 миллиграммов, а 80, а то и все 160, вдруг вспоминаю я, точно, я же отложила на экстренный случай, а сейчас как раз такой. Он продолжает говорить, и через какое-то время мне начинает казаться, что я все это уже где-то слышала, и тут я вспоминаю, что это же из «Фрёкен Жюли»[66], финальный монолог, в котором Жюли предается безнадежной фантазии о том, как они с Жаном и Кристиной сбегут вместе и откроют гостиницу на озере Комо, такая же берущая за душу попытка сохранить оптимизм в беспросветной ситуации, и уже на середине монолога она сама начинает понимать, какая она наивная приставучая сучка, и между словами появляется все больше многоточий. Я писала в школе сочинение по «Фрёкен Жюли», это была моя любимая сцена, учительнице ужасно понравилось, что я такая продвинутая, и она сделала так, чтобы я села на автобус и отправилась в Стокгольм посмотреть спектакль, когда его давали в «Драматене»[67], она, кажется, оплатила мне поездку из своего кармана, меня считали большим дарованием, мне светило высшее образование – никто теперь даже не верит.