Даже если всему придет конец полностью

Меня тянет рассказать об этом Дидрику, о том, как печально, когда любовь размывается и теряет свою движущую силу, превращаясь в убогую грезу, напичканную всякими штампами, но я чувствую, как начинает болеть живот, затем все тело, и как пот щекочет кожу у корней волос, к тому же он всегда так бесится, если его перебиваешь, обязательно скажет, что эта сцена отражает женоненавистнический пенисоцентричный безумный антисемитизм Стриндберга, и вообще, бывала ли я на Комо или хоть где-нибудь в Италии, потому что он-то, разумеется, бывал.

Вместо этого я тихо спрашиваю:

– Сколько ты тут пробудешь?

Он сейчас как раз говорит что-то о своем пенсионном фонде и о возможности начать раньше срока использовать часть капитала, он, кажется, и не слышал меня, я повторяю свой вопрос немного резче.

Бекка морщится и маленькой ручонкой трет глазки.

– Ей нужно поспать, – мягко произносит Дидрик. – Пойдешь с нами в спальню?

Я захлопываю компьютер, мы идем в другой конец огромной квартиры, в мастер-бедрум, где светло и просторно благодаря открытому потолочному окну, свежий воздух проникает через балконную дверь, теперь, когда его дочка уже не такая красная и зареванная и не кричит больше, а похожа скорее на теплого и усталого человеческого звереныша, сладко пахнущего искусственным молоком, проявляется нечто жутковатое и вместе с тем умилительное в том, как он возится с ней, достает соску, быстро меняет подгузник, его пальцы летают вокруг голого младенца, гладят, чистят, похлопывают попку в памперсе, так что маленькое трепещущее существо постепенно успокаивается.

Я знала, что встречаюсь с папашей, но его дети были лишь картинками из его новостной ленты, выдуманными существами, он редко говорил о них, и даже если я знала – надеялась, – что в один прекрасный день стану им мачехой или бонусной мамой, запасной мамой, или как там это теперь называют, это было все равно что смотреть на открытку и представлять себе пляж, а не взаправду: копить деньги, бронировать билеты и отель, лететь, втиснувшись в самолетное кресло, а потом добираться до места и отряхивать с кожи между ягодицами липкие песчинки, от которых никак не избавиться.

Но теперь она спит между экзотических египетских хлопковых простыней в огромной кровати престарелой звезды большого тенниса. Нажатием кнопки на пульте Дидрик опускает гардины, закрывает и занавешивает потолочное окно, потом другим пультом включает кондиционер, скоро в комнате становится прохладно, темно и хорошо, он остается лежать рядом с маленьким полуголым тельцем, прижавшись губами к покрытой пушком коже, похлопывает дочку и шепчет, укачивая, песенку, которую я смутно вспоминаю, это что-то из старых фильмов по Астрид Линдгрен, которые мама показывала мне на дисках, взятых в библиотеке.

Потом мы с ним выходим на балкончик при спальне и располагаемся на нем, балкон, разумеется, меньше террасы, зато интимнее, металлические стулья с ажурной спинкой и стол в изящном французском стиле заставляют вспомнить старые черно-белые фильмы, снятые в Париже или Риме, тайное любовное свидание в уютном маленьком бистро, купание в фонтане, голубей, вспорхнувших в сумерках над пьяццей. Там, внизу, по улице через перекрестки мчатся две полицейские машины и одна пожарная, в отблесках их мигалок проходит новая демонстрация, спонтанно собравшаяся народная масса направляется к посольству США, а может, Китая, не совсем понятно, возможно, и к обоим, они же находятся на одной улице; внизу проносятся новые полицейские патрули, пожарные и «Скорая», а здесь, наверху, на уровне крыш, вой сирен и мигание проблесковых маячков сливаются с неумолкающим городским шумом, музыкой из уличных кафе, блеском воды, шпилями церквей, замком, туристическим автобусом кричащих цветов с грохочущей звукоусилительной аппаратурой, а еще с людьми, люди повсюду, бродят по тротуарам, пересекают перекрестки, и временами, даже довольно часто, я мечтаю о том, чтобы жить в небоскребе, настоящем, таком, какие бывают на фотографиях Нью-Йорка или Дубая, хотя и так тоже хорошо, прохлада из спальни овевает нас, просачиваясь сквозь тонкие белые гардины.

– Им бы лучше к зданию телевидения, – говорит Дидрик. – Предательство медиа перевешивает все остальное. Почему экологии не посвящают целый раздел в каждом выпуске новостей, например, в смычке с прогнозом погоды? Почему проблема климата не стала главным вопросом в любых политических теледебатах, начиная с восьмидесятых?

– Сколько ты тут пробудешь?

– В Швеции общественность оказывает огромное доверие государственному телевидению и радиовещанию, – продолжает он и размеренно кивает в такт собственным словам. – Если бы они приняли на себя груз ответственности и информировали население, возможно, наша энергетическая система выглядела бы сегодня несколько иначе. Это совершенно точно нужно учитывать.

– Дидрик? Сколько ты тут пробудешь?

Вокруг рта у него собираются жесткие морщинки.

– Можем уйти, как только она проснется, если хочешь. Нет проблем.