Мне приносят салат с маленькими зелеными листочками, несколькими ломтиками прошутто, свернутыми рулетиками, прискорбно мелкими кусочками авокадо и феты и половинкой засушенной пассифлоры. Я рассеянно тыкаю вилкой в листья салата. Авокадо еле накалывается, я подцепляю один кусочек и пробую, ничего похожего на вчерашний кремовый жирный вкус, вкуса нет как такового, кажется, что жуешь влажную холодную пластмассу. Что за хрень? Со вздохом отодвигаю тарелку.
Стереть.
Смотрю на часы на экране ноутбука. Прошел час, скоро пора будет подниматься обратно к Дидрику и Бекке, она плохо спала этой ночью, все из-за укусов. Он спросил, не могу ли я присмотреть за ней, пока он
Хочу, чтобы у меня рождались радостные мысли, умные мысли, хочу, чтобы креативность струилась, не имея преград, но в последний раз я принимала хоть что-то много часов назад, и теперь передо мной только пустой унылый экран, а еда на вкус полное дерьмо. Попрошайка за окном закончила кормить младенца грудью и положила его обратно в тележку, она медленно катает ее туда-сюда, как коляску, говорит что-то мальчику на своем языке – через окно почти не слышно, но что-то явно успокаивающее, – он встает и уходит со своей гармошкой, резкие звуки гаснут вдали.
Мать отклоняется назад, сидя на черном мусорном мешке и сложенных одеялах, нежится на утреннем солнышке, повернув лицо к свету, может, просто ловит момент, может, понимает, что скоро придет осень, шведская зима, дождь, слякоть, снежная жижа, а может, ничего не понимает, может, и не хочет понимать, а просто живет, старается добраться до конца этого дня, проживая его час за часом.
Стереть.
Дидрик, когда злится, наводит порядок. Те несколько раз, когда мы ссорились, он обычно принимался заправлять гостиничную постель, собирать по комнате винные бокалы и упаковки от презервативов, скидывать грязные полотенца в ванной в угол под раковиной. Я успела забыть, а вот теперь вспомнила. Когда я уходила из дома сегодня утром, на кухне оставались стопки и бокалы с остатками водки и вина, а на террасе чайки галдели над очистками угря, которые мы забыли на столе. Бекка вопила в комнате, которую я все чаще теперь мысленно называю
Но сейчас в доме тихо, а пол и нержавейка на кухне сияют, повсюду сильный запах чистящего средства и свежесваренного кофе, солнце светит с террасы, Дидрик включил через звуковую аппаратуру какую-то новостную программу; он резко вздрагивает, когда я вхожу, сейчас он сидит у барной стойки в своей слишком тесной футболке-поло, на шею накинуто белое махровое полотенце, разгневанный взгляд блуждает по комнате.
– В Даларне ситуация почти под контролем, – бормочет он, быстро вскакивая с места. – Наконец-то. Ночью ветер спал, и им удалось потушить огонь, по крайней мере там. Севернее, судя по всему, пожары продолжаются. Теперь горит на севере Норрланда.
– Но там, на севере, ведь всегда случались пожары?
Он звякает какими-то баночками с детским питанием о столешницу.
– Что ты вообще несешь?
– Я только хочу сказать, что это же не первый лесной пожар в мировой истории… – говорю я вымученным дрожащим голосом. – Леса периодически горели во все времена. Бывало, вся Швеция выгорала от реки до реки. Это смогли установить. При помощи анализа пыльцы[75] и всякого такого.
Он вздыхает и мотает головой:
– Совсем недавно сообщили обновленные цифры: двести погибших или пропавших без вести, и это только
– Но от чего-то же люди должны умирать?
