Метро больше не работает, там опасаются перебоев с электричеством. А на въездах в город транспортный коллапс, кругом выставлены пропускные пункты из-за потока эвакуирующихся с лесных пожаров, в одном из эмигрантских пригородов начали жечь автомобили и забрасывать камнями пожарные машины; полиция призывает всех оставаться дома и избегать даже коротких поездок, если того не требует крайняя необходимость.
– Это Андре, ну тот, что живет в квартире. Ты полила цветы?
Я в ступоре, какой еще Андре? Мужика, у которого я живу, зовут Андерс…
– Вы, видимо, ошиблись номером, – шиплю я и сбрасываю вызов, у меня нет сил ни с кем общаться.
Если верить информации в интернете, все аптеки в центре закрыты из-за опасений, что случаи мародерства участятся; аптеки первыми оказываются под ударом, ювелирные магазины и дизайнерские бутики еще вчера забаррикадировались, они к такому привыкли, их охрана уже на месте, а вот у аптек не разработаны протоколы на этот случай, полиции приходится тратить немало усилий на охрану презервативов и зубных щеток. Лишь несколько
Мужчина передо мной похож на строителя, мешковатые шорты цвета хаки заляпаны краской, кеды затасканные и истертые, клетчатая рубашка вся измятая, он пялится на меня сквозь свои дешевые солнечные очки и время от времени отпускает комментарии типа
В последний раз я выпила цитодон Дидрика двенадцать часов назад, головная боль начинает пульсировать, появилась испарина, меня лихорадит. Чувствую себя брошенной, жалкой и опустошенной, я больше не хочу в этом участвовать, не хочу это принимать, кажется, меня сейчас вырвет, я отхожу к одиноко стоящей магазинной тележке, отхаркиваюсь, сплевываю, стенаю, но все тщетно, колесики движутся, дребезжа на разбитом асфальте. Я медленно покачиваюсь вперед-назад, нависнув над скрипящей тележкой, и думаю, что это не моя жизнь, не моя настоящая жизнь, мне надо только добраться до конца этого дня, а мужик в шортах цвета хаки и дешевых очках все стоит, пялясь на меня, и скалится.
Проходит вечность, невыносимые минуты, полчаса, не меньше, наконец я перед кассой, протягиваю водительские права Дидрика и говорю, что он попросил меня купить ему еще цитодона, волосы у кассирши покрашены так неудачно – в жизни хуже не встречала: темные корни пожелтели, а отросшие пряди приобрели то ли зеленый то ли серый оттенок, она даже не поднимает глаз, вылупилась на экран и говорит:
–
– Мы уезжаем, – отвечаю я, пытаясь выдавить улыбку. – За город. У нас домик на Даларё.
– Того количества, что вы купили вчера, хватит на неделю.
– Да, но как я уже сказала, мы уезжаем за город.
Тетка вздыхает:
– На Даларё тоже есть аптеки.
– Но мы поедем на лодке. У нас, знаете, такая модель «Петтерссон». Ему что, сидеть в лодке на воде и страдать от боли?
Вид у нее утомленный, уголки губ опущены и свисают на морщинистом дряблом лице, как концы старых гардин, парикмахера, который над ней потрудился, следовало бы отправить в Гуантанамо, но подозреваю, она просто решила сэкономить и покрасилась дома какой-нибудь дешевой дрянью.
– Государственное фармацевтическое управление выпустило предписание, согласно которому следует ограничить выдачу лекарственных препаратов по рецептам во избежание их покупки для создания запасов, – монотонно произносит она, словно зачитывает инструкцию. Потом добавляет немного доброжелательней, чуть улыбнувшись: – Это сейчас, пока не очень спокойно.
Я ерзаю, переступаю с одной ноги на другую, с трудом понимаю, что она мне говорит, до меня доходит только, что она точно не собирается повернуться, подойти к полке в двух метрах от нее и взять оттуда то, что прекратило бы этот кошмар.
– Ну же… – шепчу я.
– Что, если ему поговорить со своим доктором, чтобы ему выписали еще один рецепт? Или вернуться после выходных?
– Вы не понимаете, что ли? – мой голос срывается на крик. – Он только вернулся из Даларны, у него сильные ожоги, боли адские, дело действительно очень серьезное.
Она отрывает взгляд от экрана:
– Если все так серьезно, может, ему не стоит ехать в шхеры?
Я тупо смотрю на нее. Пытаюсь контролировать дыхание.
– Проверьте, там нет никакого рецепта на меня? Мелисса Станнервик.
Я скороговоркой выдаю ей свой персональный номер, старая стерва вбивает его в компьютер.
– С таким именем никого нет.
Взгляд становится более колючим. Теперь она просто издевается.
– Я хотела сказать Милица. – Я перехожу на шепот: – Милица Станкович.
