Даже если всему придет конец полностью

Все замерло. Море стоящих на месте машин простирается, насколько хватает глаз, все они застыли настолько неподвижно, что поначалу картина ассоциируется у меня не с дорожным движением, а с консервными банками, наваленными рядом с переполненным контейнером для сбора металлолома. Дверцы открыты, люди сидят на обочине или стоят и переговариваются, машут руками или просто ошиваются рядом с машинами, некоторые, похоже, оставили свои тачки и бредут между чужими автомобилями, мужчины с рюкзаками, женщины с детскими колясками, автобус сигналит, пытаясь расчистить место для движения, «Скорая», виляя зигзагами, пробирается по краю дороги, где на гравии и отвратительного вида газоне стоят брошенные автомобили.

Вцепившись в перила на мосту, я обозреваю караван из машин, пытаюсь вникнуть в происходящее. Транспорт движется с севера. Из тех мест, где сейчас пожары. Все эти люди хотят попасть в город. А город опять закрыт.

Нетвердым шагом проделываю я путь над дорогой и спускаюсь по очередной лестнице, пролезаю под перилами, а потом вниз по земляной насыпи, которую заполонили сорняки, дальше перелезаю через еще одно ограждение, и вот я тоже там, среди людей, бреду в противоположном направлении между поблескивающими автомобилями. Дорога идет без подъемов или спусков, она выглядит невероятно широкой, река ровного гладкого асфальта, текущая среди пожелтевших деревьев, безликих зданий магазинов, вымерших бетонных коробок.

Женщина несет на руках вопящего ребенка, следом за ней идет мальчик лет десяти-двенадцати, на ходу играя в игру на телефоне, пожилая пара бредет с тяжелыми пакетами, маленькая девочка плетется за родителями, неся черно-фиолетовую сумку с картинками из «Звездных войн», спереди на ней изображен Дарт Вейдер с лазерным мечом, она спрашивает, ни к кому не обращаясь, сколько еще идти до бабушкиного дома. У некоторых в руках телефоны, они снимают происходящее, продолжая идти, говорят что-то на камеру, описывают то, что видят. В манере некоторых заметна доля торжественности, как если бы они пересекали океан, высаживались на некой планете – гордость первооткрывателей, которые раньше всех попали в место, о существовании которого люди прежде не просто не знали, но и не помышляли.

Я наискосок прохожу к краю дороги, между рядами машин толчея, сотни, тысячи человек движутся в сторону города, всюду, насколько хватает взгляда, я вижу идущих людей, некоторые, судя по виду, находятся в пути несколько часов, а то и дней, воздух колеблется на горизонте, там, где солнце шпарит по крышам машин. Воздух тяжелый от грязи и испарений, у некоторых машин включен двигатель, сквозь мутные стекла я вижу напуганные усталые лица, и над всем этим колышется пыльный зной.

«Как выедешь на трассу, оттуда уже совсем близко, – не раз с гордостью повторял он. – Десять минут, и ты в центре, только не в час пик, конечно». Если верить навигатору, до поворота мне осталось восемьсот метров, я изо всех сил сдерживаю чувство отвращения и тащусь по жаре, пытаясь представить, будто я не здесь, а сижу у края бассейна в Вегасе, пью коктейль из украшенного зонтиком стакана, я на пляже в Рио, да где угодно, но ничего не получается, слишком печет, почти невозможно дышать, и я начинаю представлять, что нахожусь в автомобильной пробке в Калькутте или Найроби, случай забросил меня в эту богом забытую адскую дыру, это экзотическое путешествие, о таком потом знакомым рассказывают.

Таиланд, приходит мне в голову. Дидрик рассказывал, что они собирались в Таиланд. Женушка лежала бы на пляже с цветочком в волосах, ей бы делали массаж, втирая кокосовое масло между ягодиц, а маленький сладенький грудничок лежал бы и спал в тени на розовом саронге, я представляю себе ее физиономию, когда она лежит там, какое на ней написано удовлетворение, а я шарюсь тут, как какой-то шизанутый торчок, и даже если поездка несомненно отменилась, а женушка застряла где-то в лесу, в этом чувствуется такая безумная и невероятная несправедливость, что у меня перехватывает дыхание; так вообще не должно быть, и в довершение всего она владеет таблетками, которыми даже не воспользовалась, поскольку женушка – она ведь женушка, ни за что не будет подсаживаться на обезбол; я ненавижу ее, ненавижу, ненавижу, я смотрю вверх, там гигантский указатель со стрелкой вправо. В канаве свалена куча дорожных конусов и смотанная красно-белая лента – остатки заграждения, может, оно стояло тут утром, может, на прошлой неделе. Съезд заблокирован несколькими брошенными машинами, у одной из них разбиты стекла, другая горела. Злобные мысли немного меня оживили, меня осеняет, и я фотографирую сожженную машину, получается красиво, черный от сажи металлический скелет на фоне розовеющего неба, фильтры вообще не нужны.