Она медленно разворачивается к нему лицом, словно ее вертят в аду на пылающем костре. В часто моргающих глазах ясно читается нарастающая паника. Драко складывает руки на груди, хоть ему и жутко больно. Она поднимает взгляд, полный явной решимости переломать обратно все его пальцы и заодно шею, и коротко, с вызовом отвечает:
— Да.
У Малфоя тут же перехватывает дыхание, словно перед походом в пыточную. Он молчит и отводит взгляд, сам не понимая, какого черта это спросил и почему ее ответ приводит его в ужас. Она наклоняет голову набок, явно ожидая объяснений.
— Хорошо, — по-деловому кивает он.
Повисает молчание.
“Хорошо?!” Мерлин! Даже нужного эпитета не находится — описать, насколько глупо это прозвучало. Малфой видит это по ее лицу, и исправляется:
— Я хотел сказать, что… это хорошо.
Кажется, ее глаза сейчас вылезут из орбит, столь удивленно-обескураженной она выглядит. А затем ее губы трогает легкая улыбка, и она начинает смеяться. Поначалу Малфой хмурится, затем, прыснув, отворачивается.
— Ты такой идиот, — улыбаясь, она подходит к нему и нежно обнимает. Нежно — как ей кажется. Но это все равно приятно, хоть ребра тут же ноют, стиснутые в объятиях. Но от осознания боль отступает, и он снова утыкается ей в волосы:
— Прости меня, — теперь громко. Теперь она точно слышит и на мгновение напрягается.
— Молчи, прошу тебя.
И Драко молчит, прислушиваясь лишь к ее дыханию и все еще бушующему за окном шторму, а в груди разливается нежность к ней, столь ему не присущая и непривычная, отчего он застывает, словно раненный зверь, в надежде, что оно прекратится. Но с ее шепотом “Драко” — ему в ухо — лишь накатывает с новой силой.
— Кхм? — пожалуй, это единственный звук, на который он сейчас способен.
— Ничего. Просто молчи, — он хочет ответить, что и так молчит, но мысли улетучиваются и рассеиваются где-то в этом уютном мгновении, где он и она не ругаются, где она так близко, и его разрывает на части от эмоций, но он лишь сопит ей в волосы, стараясь запомнить мгновение навечно.
— Миром правит зло, — шепчет себе под нос Дамблдор, и эти слова кажутся такими неправильными в залитой солнечным светом комнате. Тут будто всегда весна, а из окна льются золотые лучи. Разумеется, никакого окна нет — солнца тоже. Это все очень искусная магия — на кончиках пальцев.
— Первые заповеди, — отзывается на его шепот стоящий у входа Гекхал, и Дамблдор разворачивается, снимая очки с кончика носа:
— Заповеди? Ты раньше не упоминал.
Гекхал пожимает плечами:
— Это все знают, просто никто не любит об этом говорить. Как и про Старые Неспокойные Времена, — он усмехается. — Будто это кого-то спасет от повторения…
Дамблдор протирает очки и водружает обратно на нос.
— И что это означает? — в руках у него тяжелый том с его же собственными записями, которые еще придется кому-то доверить для создания книги. “Уже после моей жертвы”, — мысленно добавляет Альбус и подходит к вампиру, держа книгу прижатой к груди, нехотя отмечая в глазах Гекхала странный блеск, словно в них играют бесенята. И тот зачитывает наизусть незнакомый Дамблдору отрывок:
— Нам нельзя на свет, ибо он обнажит темные души, и алчность погубит миры. Тайное должно оставаться тайным, ибо несет в себе неудержимое зло, непосильное обузданию, ни солнцу, ни его народам. Во тьме хранится сила, способная в руках умельца творить невиданную магию, воскрешать и забирать жизни, но стоит Равновесию нарушится — и зло выплеснется на свет в самом отвратном обличье, в извращенном сознании и бесконечной жажде к волшебной крови и смерти.
— Что ты только что зачитал мне? — быстро спрашивает Дамблдор, стараясь не поддаваться внезапно накатившему волнению.
— Это отрывок из записей Ваукхала. Он писал о своих прозрениях и умозаключениях, к которым пришел в итоге многих лет жизни на Поверхности. Они завещаны лишь его потомкам, — улыбается Гекхал в ответ на немой вопрос Дамблдора.
— То есть, ты хочешь сказать мне, что виной всему некая темная сила?
— Сознание. Оно является неотъемлемой частью каждого, кто рожден в Подземельях. Тут нет места невинным и возвышенным. Любой из видов, даже болотная жаба способна убивать лишь потому, что ей что-то не нравится. Давным-давно эти места пустовали, и существовало лишь это сознание. Злое и неумолимое, губящее любого, кто приближался ближе дозволенного. Но спустя годы все изменилось. Сознание превратилось в один из миров. Это Сизые и их Третье Подземелье. Познав вечную злобу и насилие, они теперь ее сдерживают с помощью душ. Тех самых, что страдают там вовек от своих же злодеяний. Но иногда им требуются и жертвы. Посвященные обязаны приводить им обрядчиков, и те пожирают их души, будто в те самые яростные первоначальные времена. Но из-под контроля таким образом они не выходят никогда.
— Этого нет ни в одной из изученных мною книг, — озадаченно отмечает Дамблдор.
