Он вынул его из кармана, взглянул на экран и улыбнулся:
— Похоже, секунд через пять меня спросят о том же самом.
Он встал из-за стола и поднес телефон к уху:
— Привет, Ребекка. Спасибо, что перезвонила.
— Серьезная брешь во всех построениях ФБР? — голос ее звенел от злости. — Ты вообще о чем?
Гурни отошел к французской двери.
— Пока ни о чем конкретном. Но возникли вопросы. Есть там проблема или нет, зависит от ответов, — он стоял спиной к остальным, глядя на холмы, освещенные последними лучами багрового заката, и не понимая даже, как это красиво.
Он думал лишь о своей цели: добиться встречи с агентом Траутом.
— Вопросы? Что за вопросы?
— Их совсем немного. У тебя есть время?
— Вообще-то нет. Но я хочу знать. Говори.
— Первый и самый большой вопрос. У тебя были хоть какие-нибудь сомнения по поводу этого дела?
— Сомнения? Какого рода?
— Например, что это вообще было на самом деле.
— Непонятно. Говори конкретнее.
— Ты, ФБР, судебные психологи, криминалисты, социологи — почти все вы, кроме Макса Клинтера, — как будто во всем друг с другом согласны. Никогда не видел, чтобы в деле о серии нераскрытых убийств все пришли к такому приятному консенсусу.
— Приятному? — переспросила она ядовитым голосом.
— Я никого ни в чем не подозреваю. Просто похоже, что все, за странным исключением Клинтера, очень довольны существующим объяснением. Я всего лишь спрашиваю, правда ли этот консенсус всеобщий и насколько ты сама во всем уверена.
— Послушай, Дэвид, я не могу тратить на разговор весь вечер. Давай ближе к делу. Что конкретно тебя смущает?
Гурни глубоко вдохнул, стараясь справиться с ответным раздражением.
— Меня смущает, что в этом деле много деталей, и все они были интерпретированы таким образом, чтобы вписаться в существующую концепцию. Такое впечатление, что главное тут — сама эта концепция, а не наоборот. — Его подмывало сказать «а не здравый, объективный, тщательный анализ фактов», но он сдержался.
Холденфилд замялась:
— Говори конкретнее.
— Все данные вызывают вопросы: каждая улика, каждый факт. Похоже, следствие отвечает на эти вопросы, исходя из своей версии. А не версия следствия складывается из ответов на вопросы.
— Ты считаешь, что это конкретнее?
— Хорошо. Вопросы такие: почему одни «мерседесы»? Почему только шесть? Почему «дезерт-игл»? Зачем несколько «дезерт-иглов»? Зачем фигурки зверей? Почему он написал манифест? Почему холодная логическая аргументация сочетается с библейскими проклятиями? Зачем так упорно повторять…
Холденфилд раздраженно оборвала его:
— Дэвид, все эти вопросы подробно рассматривались и обсуждались — все до единого. На все есть четкие и разумные ответы, они складываются в связную картину. Я правда не понимаю, о чем ты.
— То есть ты хочешь сказать, что у следствия никогда не было альтернативной версии?
— Для нее не было никаких оснований. Черт возьми, в чем проблема?
— Ты можешь его описать?
— Кого?
— Доброго Пастыря.
— Могу ли я его описать? Не знаю. Твой вопрос имеет смысл?
— По-моему, да. Так что ты ответишь?
— Отвечу, что я не согласна. Твой вопрос не имеет смысла.
— У меня такое впечатление, что ты не можешь его описать. И я не могу. Это наводит на мысль, что в профиле должны быть противоречия, поэтому весь персонаж так сложно представить. Ну и, конечно, это может быть женщина. Сильная женщина, которой по руке «дезерт-игл». Или это могут быть несколько человек. Но сейчас я о другом.
— Женщина? Что за бред.
— Сейчас нет времени об этом спорить. У меня последний вопрос. Невзирая на ваш профессиональный консенсус, не приходилось ли тебе, или другим судебным психологам, или вашим коллегам из отдела анализа поведения хоть в чем-то не соглашаться с существующей версией следствия?
— Разумеется, приходилось. Звучали самые разные мнения, по-разному расставлялись акценты.
— Например?
— Например, в теории резонанса паттернов акцент делается на перенаправлении энергии первоначального травматического опыта в текущую ситуацию. Таким образом, события настоящего оказываются не более чем транспортным средством для эмоций из прошлого. А в теории инстинкта подражания события настоящего имеют большее значение. Да, это повторение паттерна из прошлого, но оно не лишено собственного содержания и собственной энергии. Еще одна теория, которую можно применить в этой ситуации, — теория межпоколенческой передачи насилия, это одна из теорий выученного поведения. Все эти идеи подробно обсуждались.
Гурни рассмеялся.
— Что здесь смешного?
— Так и вижу, как вы смотрите на кокосовую пальму на горизонте и обсуждаете, сколько на ней орехов.
— Что ты хочешь сказать?
— А вдруг пальма — это мираж? Коллективная иллюзия?
— Дэвид, если у кого-то из нас иллюзии, то точно не у меня. Ты получил ответы?
— Кому выгодна существующая версия?
— Что?
— Кому выгодна…
— Я тебя слышала. Какого черта…
— Я не могу отделаться от чувства, что здесь какая-то слишком тесная связь: факты расследования отлично прикрывают слабые места фэбээровской методологии и прекрасно позволяют участникам следствия продвигаться по карьерной лестнице.
