Первое — что патологоанатом ошибся, определяя степень поражения мозговой ткани, и что расколовшаяся на части пуля не до конца уничтожила двигательный центр. И второе — что в Карла стреляли не один раз, а два. После первой пули он сделал, шатаясь, несколько шагов и упал, а вторая и причинила обширные мозговые повреждения, обнаруженные при вскрытии. Очевидный недостаток этого второго предположения состоял в том, что патологоанатом нашел всего одно входное отверстие. Чисто теоретически «Свифт» двадцать второго калибра может оставить очень маленькое и аккуратное отверстие или очень узкую царапину, но все же не настолько незначительные, чтобы эксперт их проглядел, разве что в очень сильной спешке. Или если отвлекся. Отвлекся на что?
Пока Гурни раздумывал над этим вопросом, ему не давал покоя и другой факт, вскрывшийся при мини-постановке с участием Полетты: то обстоятельство, что роковой сценарий разыгрывался в двух шагах от тех двух человек, которым смерть Карла сулила максимальную выгоду. От Йоны, получающего полный контроль над «Спалтер Риэлти». И Алиссы, избалованной наркоманочки, стоящей в очереди за наследством отца — при условии, что Кэй освободит дорогу, как оно и вышло в реальности.
Йона и Алисса. Гурни все сильнее хотелось встретиться с обоими. А заодно и с Маком Клемпером. Просто необходимо как можно скорее увидеться с ним лицом к лицу. И может, познакомиться еще с Пискином, прокурором, — чтобы понять, на каких позициях он стоял во всем этом тумане противоречий, шатких улик и, возможно, предвзятости.
В кухне что-то громыхнуло. Гурни поморщился.
Чудна́я штука — вот такие громыхания на кухне. Прежде он считал их показателем настроения Мадлен, пока не понял, что на самом деле то, как он воспринимает это громыхание, — показатель его собственного состояния ума. Когда он подозревал, что дал ей веский повод для недовольства, то слышал в лязге посуды выход ее раздражения. Но если знал, что упрекнуть его не в чем, те же самые случайно оброненные тарелки казались вполне безвредной случайностью.
Сегодня вечером он такого спокойствия не испытывал: опоздал на ужин почти на час, не помнил имен друзей Мадлен, а потом бросил ее на кухне и удрал в кабинет, не успели последние лучи фар скрыться за холмом.
Последнюю провинность, правда, еще не поздно было загладить. Сделав несколько последних выписок с самых содержательных неврологических сайтов, какие сумел найти, он выключил айпэд, убрал отчет о вскрытии обратно в папку и вышел на кухню.
Мадлен как раз закрывала дверцу посудомойки. Гурни подошел к кофеварке, что стояла у раковины, насыпал туда кофе и нажал на кнопку. Мадлен вооружилась губкой и полотенцем и принялась вытирать стол.
— Чудаковатая подобралась компания, — небрежно заметил он.
— По-моему, лучше было бы выразиться — какие интересные люди.
Он откашлялся.
— Надеюсь, я их не слишком шокировал, когда говорил про нашу систему правосудия.
Кофеварка зафыркала и заурчала, знаменуя конец цикла.
— Дело не столько в том, что ты сказал. Твой тон был куда красноречивее слов.
— Красноречивее? В смысле?
Мадлен ответила не сразу, склонившись над столом и оттирая особенно упорное пятно. Наконец она выпрямилась и тыльной стороной руки смахнула с лица прядки полос.
— Иногда у тебя такой тон, точно тебя раздражает необходимость быть в обществе, слушать других людей, с ними разговаривать.
— Да я не то чтобы раздражаюсь. Просто… — Он вздохнул, не докончив фразы. Взяв чашку с кофе, он добавил сахара и, прежде чем объяснять дальше, размешивал его куда дольше, чем требовалось. — Когда я чем-то очень увлечен, мне трудно переключаться на обычную жизнь.
— А это и впрямь трудно, — отозвалась она. Я знаю. По-моему, ты иногда забываешь, чем я занимаюсь в клинике, с какими проблемами сталкиваюсь.
Он собирался уже указать, что обычно эти проблемы не идут в сравнение с убийством, но вовремя спохватился. Судя по взгляду Мадлен, она еще не довела до конца свою мысль, так что он молча стоял, держа чашку с кофе и выжидая, пока она продолжит — скорее всего, начнет расписывать самые ужасные реалии сельского кризисного центра.
Однако она выбрала другое направление.
— Может быть, мне легче переключаться на обычную жизнь, чем тебе, потому что я не так хороша в своей работе.
Он сморгнул.
— Ты о чем?
— Когда у человека большой талант к чему-то, он целиком и полностью сосредотачивается на своем деле, вплоть до полного исключения всего прочего. Тебе не кажется, что так оно и есть?
— Наверное, — ответил он, гадая, к чему она клонит.
— Ну вот я и думаю, что у тебя большой талант доискиваться до сути, выявлять обман, разгадывать запутанные преступления. Может, ты так хорош в этом деле и в своей профессии — как рыба в воде, что вся остальная жизнь для тебя лишь досадная помеха.
Мадлен вглядывалась ему в лицо, пытаясь уловить, как он среагирует.
Гурни знал, что в ее словах есть доля истины, но только и смог, что невразумительно пожать плечами.
Мадлен тихо продолжала:
