Полковник не заставил себя ждать. В руках Клеопина была простая канцелярская папка. Военнопленные, посматривая на эту папку, понимали, что в ней и содержится их судьба. – Бывшие солдаты Российской империи! – начал речь Николай. – Все вы виновны в самом страшном грехе – смерти Помазанника Божиего, императора Николая. Однако… – сделал он паузу, – царствующий император Михаил Павлович желает вас простить. Вы вновь сможете стать солдатами. Вот, извольте, Манифест… Полковник вытащил из папки документ, развернул Манифест и начал читать: «Мы, Божию Милостию Император Всероссийский и прочая Михаил Второй, считая, что нижние чины и унтер-офицеры, участвовавшие в убийстве помазанника Божиего Императора Николая Павловича, являлись лишь орудием в руках злокозненных мятежников, могут искупить свою вину перед Господом Богом, Россией и Императором тем, что добровольно, с оружием в руках пойдут на защиту рубежей российских за Кавказским хребтом». Настоятель Тихвинского Успенского монастыря облегченно вздохнул. Бывшие солдаты заволновались, но покидать строй или задавать вопросы не решались. Полковник, убрав бумагу в папку, вновь обратился к серой массе:
– Итак, Государь свое слово сказал. Дело за вами. Те, кто желает искупить вину, отправляются на берег и грузятся в барки. Провизия уже загружена. Затем под конвоем вас отправляют в Ярославль, где формируется сводная штрафованная дивизия. Кто будет ею командовать – пока неизвестно, но она войдет в корпус цесаревича Константина. После формирования вы отправляетесь на Кавказ, в армию наместника государя генерала Ермолова. Разрешаю задавать вопросы.
– А ежели, Ваше Высокоблагородие, кто откажется? – спросил пожилой трудник, в котором едва угадывался кавалер и бывший унтер-офицер Преображенского полка.
– Тот, кто откажется, будет считаться изменником и содержаться в заключении до вынесения суда. Увы, – обратился полковник к настоятелю, – отец игумен, о ваших трудниках из состава пленных Его Величеству неизвестно. Сожалею, не доложил. На отца-настоятеля было больно смотреть. Он сгорбился, потеряв многолетнюю выправку. Кажется, владыка чувствовал себя виноватым, что его трудники должны были сделать выбор. Будь это отставные солдаты – постриг бы в монахи, выведя их из-под воли государя, а так пока они принадлежат не себе.
– Владыка, – вновь обратился Клеопин к настоятелю. – Ежели помните, то эти солдаты вам жизнью обязаны. Ну-с, а теперь, – перевел он взгляд на солдат, – желающие идти на Кавказ – выйти из строя…
Когда солдат увели, настал черед и для офицеров. На сей раз строй был гораздо меньше, но все-таки насчитывал десятка два человек.
Клеопин прошелся вдоль строя, рассматривая стоявших перед ним:
– В списке, полученном мною, есть имена тех, коих по приказу императора следует казнить на месте без суда и следствия. К счастью, господа Каховский и Бестужев-Рюмин погибли, а господин Муравьев-Апостол – Сергей Иванович, бывший подполковник, сам покончил с собой. Но наличествует, во-первых, бывший капитан Еланин…
– Ник, а командовать расстрелом вы сами будете? – насмешливо спросил Еланин, выходя из строя.
– Нет, – спокойно ответил Клеопин. – Есть фельдфебель, есть расстрельная команда. Они это лучше меня сделают.
– Ах, так вам противно руки марать, господин полковник?
– Павел Николаевич, Павел Николаевич, – покачал головой полковник. – Вы так ничего и не поняли. Не обижайтесь, но… Знаете, я уже много раз представлял нашу встречу. Думал, вот сойдемся на поле боя, возьму я старого друга в плен, да и отпущу его на все четыре стороны, а он и раскается.
– И что изменилось?
– Сейчас поясню, – пообещал Клеопин. – Только еще одну персону назову.
Строй офицеров напрягся, как струна. Все же никому не хотелось, чтобы его имя было названо. Полковник между тем продолжил:
– Вторая персона – бывший прапорщик Преображенского полка Рогозин.
– Почему я? – спал с лица прапорщик.
– Прошу вас, выйдите из строя, – попросил Клеопин, не повышая голос.
Юный прапорщик уперся плечами в стоящих рядом с ним офицеров, но был выдернут поморами и поставлен вперед.
– Итак, – продолжил полковник, наклонив голову. – Оный прапорщик объявлен вне закона за то, что в ночь с четырнадцатое на пятнадцатое декабря приказал солдатам Преображенского полка добивать раненых. Владыка, если вам не трудно, подержите, – передал полковник настоятелю свою папку, а сам, подойдя к капитану и прапорщику, сказал: – Волею государя мне назначено совершить обряд гражданской казни.
Николай, вытащив тесак (так и не обзавелся саблей!) и ловко орудуя массивным лезвием, срезал эполеты у Еланина, затем – у Рогозина. Вкладывая оружие в ножны, виновато сказал:
– Положено бы еще и шпагу над головой сломать, но уж, не обессудьте, не будем.
– Что ж так, господин палач? – нарочито весело спросил Еланин, хотя из глаз выступили слёзы. – Обряд казни нарушаете, ай-ай-ай…
– Не паясничайте, капитан… Виноват, бывший капитан, – хмуро ответил Клеопин. – Незачем оружие ломать. Шпаги ваши нам пригодятся.
