Когда Жан увидел смятые простыни и Клода, который растянулся на полу, положив голову на лапы, глядя в пустоту бесконечно грустными глазами и не притрагиваясь к миске с мясом, поставленной перед ним еще накануне, он вспомнил Франсуазу, как она постоянно повторяла, с подчеркнутой нежностью гладя собаку: «Клод – сын, которого ты мне подарил»; он раскаивался в том, что произошло, ему ее не хватало, она была ему нужна, его мучили страшные угрызения совести, оттого что он затеял интрижку, в то время как она чудом не убила себя. Он позвонил своему тренеру и отменил занятие, поскольку совсем выдохся; после эфира на радио он поедет к Франсуазе и убедит ее вернуться. Теперь он был совершенно уверен, что у него нет больше сил на женщин, на непомерные требования, которые предъявляет любовь; впервые в жизни он мечтал о стабильности и ясности. Фарель не утратил самоуверенности и не сомневался, что она уступит: на что ей еще рассчитывать в ее-то возрасте? Долгие годы он боялся ее потерять: а вдруг ее украдет у него кто-то из собратьев-журналистов, или бойкий репортер, или харизматичный политик, или один из беспринципных говорунов, целыми днями роящихся у нее в редакции; он вращался в среде, где женщину оценивают по тому, насколько влиятелен мужчина, с которым она появляется в обществе, в этом замкнутом мире, где ими легко обмениваются, – эндогамия[20], в сущности, тот же принцип «все для своих». А теперь? Теперь ему больше нечего было бояться, возраст начисто лишил ее эротической привлекательности.
В ванной он прослушал автоответчик: Баллар поздравил его с тем, что ток-шоу с участием министра внутренних дел посмотрели пять миллионов телезрителей – невероятная аудитория. Баллар приносил свои извинения и брал назад слова, необдуманно сказанные накануне: «Устный экзамен» будет выходить и впредь. Фарель зашел в твиттер, выложил свое фото в компании министра внутренних дел, слегка отредактировав изображение, и написал:
Он наспех оделся, выскочил из рабочей квартиры и по улице Понтье дошел до улицы Колизея. Его то и дело останавливали прохожие, хотели получить автограф или сфотографировать его, и он с готовностью соглашался. Он использовал малейшую возможность, чтобы заглянуть в твиттер; Баллар сделал ретвит его недавнего сообщения с фото и прокомментировал: «Браво, Жан Фарель!» Этим твитом поделились уже сто двадцать раз. Когда он переходил Елисейские Поля, неизвестно откуда вылетел мотоцикл с двумя мужчинами в шлемах и сбил его; он отлетел на тротуар и упал рядом с газетным киоском. На несколько секунд потерял сознание, потом чуть приподнял голову: те двое исчезли. Какой-то прохожий бросился к нему, чтобы помочь подняться, но он резко от него отмахнулся: «Все хорошо, спасибо, не нужно». Посмотрел направо, потом налево, желая удостовериться, что ни один фотограф не запечатлел эту сцену. Тут же позвонил Лео, потом поспешил на радиостанцию. У него были слегка порваны брюки и распухла вся левая рука. Это нападение было заранее спланировано, но кем? Когда он пришел на радио, его помощница помогла ему переодеться, а гримерша замазала красные полосы на руках – теперь даже радиоинтервью записывались на видео, а человек, отвечающий за продвижение в соцсетях, фотографировал Фареля и его гостя и выкладывал снимок на страничках радиостанции; сотрудникам были даны соответствующие распоряжения: необходима постоянная
– Жестокость мира определяется действиями тех, кто им управляет. Возьмите, к примеру, сегодняшнее утро: соглашаясь на интервью, я должна была испытать некоторые опасения и прислушаться к совету Беккета. Знаете, что он написал в романе «Моллой»? Что по утрам нужно скрываться. «По утрам просыпаются бодрые и веселые люди, которые требуют соблюдать законы, восхищаться прекрасным и почитать справедливое. Да, с восьми-девяти часов и до полудня – самое опасное время»[21].
Ассистент за стеклянной перегородкой стал подавать Жану знаки, что пора закругляться.
– Ну что ж! Вы провели это утро успешно! – провозгласил Жан, обратив взор в камеру, затем анонсировал выпуск новостей, сдержанно поблагодарил свою гостью и вышел из студии.
– Вот сучка! – вскричал он, ворвавшись в аппаратную. – По виду сама невинность, а на самом деле – настоящий питбуль. Нет ничего хуже, чем брать интервью у женщин-политиков, они заранее встают в оборонительную стойку и показывают клыки при первой же попытке их задеть.
