Жан Фарель проснулся в своей постели рядом с молоденькой женщиной; сейчас, когда он уже отметил семидесятилетие, ему редко приходилось попадать в подобную ситуацию, хотя двадцать лет назад, когда он каждый вечер в восемь часов вел самую популярную в стране новостную программу, подобное случалось с ним часто. Он, конечно, не обладал эротическим магнетизмом рок-звезды, однако легко соблазнял женщин – его регулярное появление на экране возбуждало их больше, чем молодое сильное тело. В начале карьеры он не мог устоять и с легкостью затаскивал их в постель – для этого ему не приходилось хитрить, пускать в ход изощренные приемы соблазна, давать обещания, прибегать к шантажу или принуждению, он мог просто быть самим собой – человеком власти. Он и теперь не перестал упражняться в обольщении, но дальше этого не заходил, и не потому, что больше ничего не желал: он ощущал глубокую привязанность к Франсуазе, с которой у него сложилась удивительная интеллектуальная и физическая близость; эта нежность побуждала его хранить ей верность, он стал сентиментальным; к тому же появилось еще одно обстоятельство, но о нем он мог бы поговорить только с врачом: Фарель стал подозрительным и беспокойным ипохондриком, он помешался на гигиене и боялся, что заразится каким-нибудь вирусом, и это ослабит его, а для работы ему нужно быть в полной боевой готовности, и он отказался от мимолетного секса, от любовных порывов, от всего слишком бурного и живого, что могло бы обессилить его – ведь страсть требует полной самоотдачи, – а потому этим утром он удивился, обнаружив рядом с собой молодую стажерку, работавшую у него в редакции, Китри Валуа, хорошенькую светловолосую девушку лет двадцати четырех, родом из По. Съездив в больницу, Жан отправился к Франсуазе домой, забрал Клода и перевез к себе в офис. Потом решил пойти выпить в бар «Хемингуэй» в отеле «Риц», но не успел он туда войти, как получил сообщение от стажерки, в открытую заигрывавшей с ним с самого первого дня, девушки утонченной, не любившей показухи: она носила классическую одежду – костюмы с юбкой или платья с запа́хом, приоткрывавшие грудь, – и презирала брюки. Она была в высшей степени профессиональной и зрелой, соблюдала субординацию и обращалась к нему уважительно: «А вот и вы, шеф!» или «О’кей, патрон!» – а ему очень нравилась дружелюбная почтительность, в особенности когда ее проявляли юные красотки. У него мелькнула мысль, что хорошо бы ему наконец расстаться со своей помощницей Жаклин Фо, которая не сумела предвидеть последствия злополучной газетной статьи, но когда-то давно она была его любовницей, и у нее имелся на него, как говорится, «некий компромат», а значит, она могла его шантажировать – да, он не всегда соблюдал главное правило корпоративной этики No sex in business[17]. Китри прислала ему сообщение по работе, и после недолгой переписки он предложил ей присоединиться к нему. Она сразу согласилась – она как раз «тут недалеко» – и в заключение написала: «До скорого, шеф!» Когда спустя четверть часа она вошла в бар – джинсовая юбка, красные балетки, волосы собраны в высокий хвост, подчеркивающий изящную линию затылка, маленький красный платочек на шее, – он не смог удержаться и восхищенно воскликнул:
– Вы такая красивая! Похожи на Фэй Данауэй.
По ее взгляду он понял, что Китри Валуа представления не имеет о том, кто такая Фэй Данауэй, она слишком молода – даже еще не появилась на свет, когда американская актриса стала знаменитой после выхода картины «Бонни и Клайд», Жан с первой женой трижды смотрел этот культовый фильм. Показав на свою рубашку с двумя расстегнутыми пуговицами, под которой виднелась гладкая, без единого волоска грудь, он, запинаясь, проговорил:
– Посмотрите, до чего меня довели.
Это ее рассмешило. Она села напротив него в тускло-рыжее кожаное кресло, прижав к себе сумочку.
– Расслабьтесь, никто ее не отнимет, – с улыбкой заметил он.
Она заказала коктейль Last train to Shanghai[18], а он – сухой мартини. Он рассказал ей, что Хемингуэй вместе с участниками французского Сопротивления освободил бар «Рица» от немцев и на радостях выпил пятьдесят один сухой мартини и что этот бар долгое время был открыт только для мужчин. «К счастью, времена меняются», – заключил он. Она была не из тех девушек, которые напомнили бы ему, что и поныне существует слишком много мест, куда женщинам хода нет, в частности, сфера власти; она принадлежала к категории женщин, не оспаривающих владычество мужчин, избравших, напротив, путь сотрудничества и социального восхождения не вопреки, а благодаря мужчинам. Она чем-то походила на прилежную, добросовестную ученицу, и ее чуть старомодный образ очаровывал Фареля, ведь обычно девушки ее возраста одевались одинаково – джинсы, майка, свитер, – а у нее был собственный стиль, смесь буржуазной классики и хипповых фантазий. Ему очень нравилось элегантное звучание ее старинного имени – Китри, – и пока он ее ждал, нашел кое-что о нем в интернете.
