Та растерялась:
– Давайте уж сразу… В чем я провинилась, что меня в полицию?
– Кто тебя так запугал? – ответил вопросом на вопрос сыщик.
– Про вас всякое говорят.
– Давай не про нас, а про тебя. Как дальше жить думаешь, Пелагея? Сожителя твоего схоронили.
Услышав такое, баба сразу разрыдалась. Плакала она минут пять, пока коллежский асессор не принес ей воды. Вытерев платком мокрое лицо, Кончикова грустно сказала:
– Не знаю, ваше благородие…
– Высокоблагородие, – поправил ее хозяин кабинета.
– …Архип меня баловал, за жену держал. По правде сказать, была у него венчанная, в Патыпкиной деревне. Но два года назад преставилась, и он стал вдовый. Жили мы дружно. Деток он не хотел, говорил, что ему Ивана хватает. Тот умом как младенец… А теперь не знаю, что будет. В заведении все решает Парамон Антоныч. При хозяине он тоже имел силу… пользы от него много, особенно насчет солдат. А теперь вовсе стал главным, слова ему поперек не скажи. Эх…
– Он тебя выгоняет, что ли? – участливо спросил Алексей.
– Пока нет. В самой-то пивной женскую прислугу держать запрещается. Только в доме… Недайхлеб говорит, в кухарки могу пойти к владельцу или по дому убираться. Но это пока так. А потом я ему на что?
– «Пока» долго не протянется, Пелагея. Сожитель твой не просто в канале утонул. Его туда уже мертвого бросили. Убили и бросили.
Баба вскрикнула:
– Что вы говорите? А околоточный нам сказал, что несчастный случай по пьяному делу! То-то я…
На этих словах Кончикова прикусила язык и замолчала.
– О чем ты? Говори как на духу, что сейчас на ум пришло!
– Это, ваше высокоблагородие, бабская глупость и ничего другого. Вы лучше у Парамона Антоныча спросите, он лучше меня рассудит.
Алексей вперил в свидетельницу строгий взгляд и добавил в голосе суровости:
– Крутишь? И не стыдно тебе, христианке? Твоего сожителя, почти что супруга, лютой смертью казнили. А ты покрываешь? А ну говори, как есть, иначе в тюрьме сгною! Пойдешь под суд как укрывательница. Пять лет каторги!
Баба окончательно смешалась. Лыков не собирался останавливаться:
– Если боишься Недайхлеба, то зря. Я его арестую и склоню к признанию, все улики против него говорят. Он ведь решил завладеть заведением? Через подставного покупателя. А Осташков продавать не хотел. Верно?
Эта догадка пришла в голову сыщику еще в Четвертой роте, и сейчас он высказал ее вслух. Пелагея молчала.
– Ну? Не бойся, из тюрьмы Парамон тебе уже ничего не сделает.
– Так другие сделают! – всхлипнула женщина. – Нет, ничего я не знаю, отпустите меня домой.
– Домой? Да это не твой дом. Ты там жила на птичьих правах. А теперь на улицу пойдешь. Эти же душегубы при портерной останутся. Еще христианка…
Тут баба всхлипнула и вдруг стала говорить.
По ее словам, Осташков действительно не собирался продавать заведение. Более того, даже хотел прикупить новое. Вторую портерную, которая располагалась где-то на Песках. Он ездил туда смотреть, приценивался и склонялся к покупке. Идея его была послать в новоприобретенное заведение Недайхлеба, а здесь встать за прилавок самому. Это очень не нравилось буфетчику, который мнил себя умнее и оборотистее хозяина. Парамон спорил с Архипом и утверждал, что новая портерная потребует большого отвлечения капиталов. Она окупит себя через годы, если вообще будет приносить доход. Наконец буфетчик предложил хозяину лично переехать на Пески, а это заведение продать его приятелю, торговцу яичным товаром. Но тот не согласился, более того, окончательно решился на покупку. За день до смерти Осташков взял из конторы почти все свои свободные деньги – восемь тысяч рублей серебром – и поехал торговаться.
– Где Архип Дорофеевич держал капиталы? – спросил Алексей.
– У Копаныгина, в доме Ремесленной управы.
Сыщик записал. Он вспомнил, что уже слышал эту фамилию. В газетах ему попадалось объявление: лица, желающие занять или поместить капиталы, найдут в конторе «Е. Копаныгин» выгодные предложения. Заявления могут быть принимаемы и при полном инкогнито, в коих адреса и фамилии заменены литерой. Объявление показывало, что финансист готов был иметь дело и с теми, кто скрывал происхождение своих средств, то есть с жуликами. Требовалось разобраться с этим.
– А где теперь восемь тысяч? Что-то я не помню, чтобы в полицейском рапорте упоминались такие большие деньги. В бумажнике нашли тридцать семь рублей, и все.
Пелагея аж одеревенела. Потом сказала тихо-тихо:
– Пропали деньги. Буфетчик, когда мы с Иваном к нему пришли, сказал: не иначе полиция прикарманила.
– И вы так и решили смолчать?
– А что скажешь? Иван малохольный, я никто. Парамон Антонович говорил, что, может быть, тыщи те отданы продавцу портерной, что на Песках. Он-де пойдет и станет требовать.
– Сходил?
– Сходил. А хозяин от всего отказывается: денег он не брал и заведение не продал, не сошлись они в цене. И Архип Дорофеич ушел от него на своих ногах, с деньгами в карманах.
– Так куда же делись восемь тысяч на серебро? – воскликнул Лыков.
Баба развела руками:
