– Простите, а где вы рожали в прошлый раз? Вам там ещё и маникюр делали?
Из смотровой я вышла в прострации.
– Ну как? – спросил Гийом, воровато пряча в пакет надкусанную «улитку» с изюмом.
– А зачем же тогда все это… в Москве, – бормотала я, глядя перед собой. – Это же так ужасно… некрасиво… унизительно…
Конечно, я понимала, что многим рискую. Ребёнок наглотается каловых масс, и его будут лечить от дизентерии. Разрывы мне зашьют вместе с паховыми волосами, и у меня начнется сепсис. И в финале я всё равно умру от не замеченного вовремя внутреннего кровотечения. Но пока мне было просто хорошо от того, что не пришлось переживать профилактические процедуры, призванные свести все эти риски к минимуму за счёт уничтожения человеческого достоинства. Хорошо от того, что никто не пришёл в мои тонкие миры топтаться кирзовыми сапогами. Я радостно пожала Гийомову руку вновь обретёнными пальцами.
Боль становилась сильнее, крики громче, но никто особо не обращал на меня внимания – сказали же, три сантиметра, не драматизируйте. Я сама себе удивлялась: в первый раз кричать я начала на семи, а до этого пыталась шутить и вести с медсёстрами светскую беседу про последние исследования в сфере стволовых клеток. А сейчас мне бы уже, честно говоря, хотелось остаться с болью наедине где-нибудь в тёмной палате с кушеткой и кнопкой срочного вызова. Я была бы также не прочь поменять джинсы на просторную больничную робу и иметь отдельный туалет, чтобы при случае по доброй воле, без клизменного насилия очистить толстую кишку.
Но был полдень. Санитары и врачи ушли на обед. Гийом – незаметно, как он думал – доедал сдобу. Я умирала от голода, но боялась проглотить кусок, чтобы не увидеть его потом выблеванным на кафеле палаты. Я выла и слонялась по коридору под диалог регистраторши и уборщицы.
– Как поёт, как поёт! – восхищалась вторая, облокотившись на швабру. – Просто Нэтрэбко̀. Мы тут с мужем были на концерте. И я тебе скажу, хорошо, что он у меня безработный. Потому что билеты, если не по квоте, дорогие, как не знаю что.
– У-у-у-у. Ф-ф-ф-ф. У-у-у-а-а-а-а!!! – затянула я арию под названием «Шесть сантиметров раскрытия».
– Везёт безработным, – отвечала регистраторша. – Но видишь, и у нас работа неплохая! Как в первом ряду сидим!
– Ну, тише-тише, – одёрнул меня Гийом, которому как раз хотелось оказаться подальше от сцены.
Я звонко шлёпнула его по спине.
– Ненавижу тебя! Ненавижу-ненавижу! Как ты можешь жрать круассан в такой момент!
Регистраторша и уборщица разразились аплодисментами.
– Правильно, так его!
– Это он во всём виноват!
– В чём же это я виноват? – воскликнул оклевётанный Гийом. – Уже обед, а я и не завтракал толком!
– Не важно, мсье, вы виноваты во всём, – веско сказала регистраторша. – Терпите, вы здесь для того и есть, чтобы она вас била.
Без четверти час в приёмный покой вошёл сытый негр-санитар.
– Тебя тут одна девушка давно ждёт, – регистраторша кивнула в мою сторону.
– А-а-а-а!!! – заорала я вместо приветствия, не отлепляясь от стояка, у которого меня согнула очередная схватка.
– Понял! Сейчас сбегаю за каталкой! – отрапортовал санитар и снова исчез.
– А-а-а-а-а!!!! – крикнула я ему вслед, что значило «Двигай быстрее своими длинными ногами, иначе я всё тут сейчас разнесу к чёртовой матери».
Санитар вернулся с креслом на колёсиках. Он усадил меня туда, ласково приговаривая: «Ну вот, сейчас поедем в палату, вам там будет уютно». Но пока мы ждали лифта, мне уже расхотелось в палату. Мне захотелось прямиком на родильный стол. Санитар покорно развернулся на сто восемьдесят градусов и привёз меня обратно к Гийому, уборщице и регистраторше.
– Второе отделение? – удивилась регистраторша.
– Выступление на бис? – поддержала уборщица.
– Она хочет уже вот прямо рожать. А врач ещё на обеде. Что делать будем?
– А-а-а-а???!!! – присоединилась я к вопросу из позиции «сложенный перочинный ножик».
Регистраторша набрала номер, и через минуту явилась подмога в лице двух юных медсестёр. Наверно, они сидели на диете Монтиньяка и потому не ходили в столовую. Меня наконец завезли в палату с родильным столом, и одна из сестёр стала меня переодевать. Она ловко набросила рукава бледно-зелёной робы на мои трясущиеся руки, прихватила полы за спиной так, чтобы ткань облегала тело, но не стесняла движений, затянула шнурки и нежно расправила воротничок вокруг моего мокрого лица. Оглядела меня, словно манекен, и сказала:
– Красавица – глаз не отвести! Мужа позвать?
– Л-л-лучше анестезиолога!
– Анестезиолог ещё на обеде. Мы ему уже дважды бипали. Но он скоро придёт, не волнуйтесь. Может, пока всё-таки мужа?
Из-за стенки донесся характерный хохоток Гийома, каким он обычно очаровывает работниц социальной сферы.
– С-с-с-начала анестезиолог, п-п-п-отом муж! – упрямилась я, с трудом попадая челюстью на челюсть.
– Хорошо-хорошо! Как только анестезиолог появится, сразу приведу его к вам. А вы нам пока попойте еще немного, ладно?
Я улыбнулась одной стороной рта – между схватками меня трясло, будто вместо вен у меня высоковольтные провода.
– А п-поздно не будет? С-с-с-колько у меня сантиметров?
