Ответа я не услышала, потому что накатила очередная схватка, и всё окружающее потонуло в протяжном «А-а-а-а!»…
Как ответственная первородящая, в Москве я хотела испытать возможности своего тела и отказалась от анестезии. Но на седьмом сантиметре раскрытия вдруг передумала. Надо сказать, на этом сантиметре я уже передумала рожать вообще и хотела просто, чтобы всё это как-то рассосалось. Мне сказали, поздно. Не рассосётся. А если вколем анестезию, то ещё и замедлится. В моё время московские акушерки относились к обезболиванию со скепсисом. Я сама подозрительно отношусь к уколам в позвоночник. Но если честно, согласиться на анестезию при вторых родах было самым правильным решением в моей жизни после решений родить Кьяру и выйти замуж за Гийома. Меня колотило, как на электрическом стуле, и я взвешивала, чего боюсь больше: того, что врач промахнется, попадет иглой не туда и я останусь калекой до конца дней, или следующей схватки.
– Восемь сантиметров! – объявила медсестра, заглядывая под полы моей робы. – Малыш, путь свободен и выстлан красной ковровой дорожкой! Мы тебя ждем!
Нет, всё-таки схватки боюсь больше. Да, однозначно схватки, решила я и изогнула спину колесом.
– Прекрасно, прекрасно! – отозвалась анестезиолог, прицеливаясь шприцом. – Идеально изогнутая спина. Какая гибкость! Вы занимаетесь йогой?
– Ы-ы-ы! – издала я.
Да. Пою в опере, занимаюсь йогой, хожу по подиуму, участвую в конкурсах красоты. Женщина всегда стремится быть такой, какой её хотят видеть. А тут, похоже, все хотят видеть меня Лучшей Роженицей Земли. Сначала Гийом расписывал, как это здорово, что сын родится четырнадцатого августа. «Ребёнок-мост!», – восклицал он, имея в виду, что пятнадцатое августа – национальный праздник Вознесения Богоматери, и значит, день рожденья часто связывать разрозненные выходные в единый праздничный блок. Потом раскрытие матки показалось медсестре «замечательным». У ребёнка была «идеальная кардиограмма». Если верить врачам и медсёстрам, я повсюду была молодцом. И ноги-то до меня никто не расставлял так правильно; и никто не ложился на кушетку с такой грацией; и никому бледно-зелёная роба так не шла к цвету лица.
Игла вошла в кожу незаметно.
– Вот и всё! Вы великолепно держались! Через пять минут будет уже не больно, – пообещала анестезиолог.
Через пять минут ко мне вернулась способность соображать, и первой мыслью было «Господи, зачем же нужно было всё это средневековье?». Я ощутила всю значительность момента сразу, как только перестала ощущать боль.
– Гийом! – позвала я.
Он ворвался в палату, на ходу завязывая тесёмки халата вокруг шеи.
– О, папаша, вы как раз вовремя! Момент… Ещё момент… Хотите перерезать пуповину? – спросила врач и протянула ему бордовый складчатый комок в слизи с сиреневой трубкой из пуза.
– Я… не… – начал было говорить он. Но вдруг сильно побледнел и упал как подкошенный.
Надеюсь, он увидел то, о чем так долго мечтал. Хотя он ведь вошёл не с
Пока мне зашивали разрывы, я укреплялась в мысли, что моя вагина – невероятно красивое место. Просто объект современного искусства. А после нескольких умелых стежков медсестры от неё просто глаз будет не оторвать. Жаль, очень жаль, что любоваться ею можно только при помощи карманного зеркальца.
Я чувствовала себя абсолютно исключительной. Хотя, понятное дело, я была четвёртой за день, и наверняка все роженицы получали ударную дозу комплиментов и восторгов в качестве естественной анестезии. Это и было странно.
У медперсонала не было оснований любить меня больше в Париже или меньше в Москве: в оба роддома я приехала в схватках, и оба они были государственные. То есть и там, и там ко мне относились как к энной «рожающей на общих основаниях». Но отношения эти отличались разительно! Если бы Гийом был не Гийомом, а каким-нибудь отвлеченно идеальным мужчиной, я бы подумала, что он, зная моё принципиальное неприятие платных родов, втихую отстегнул персоналу за доброжелательность.
К первым родам я готовилась. Ходила в школу мам, делала упражнения Кегеля, даже взяла у подружки видеокурс по йогическому дыханию. Но главная работа шла в тонких мирах: я закаляла слишком чувствительные ткани астрального тела, девитализировала все точки, куда меня легко ранить. Я готовила себя к испытанию не столько болью, сколько полной потерей контроля, необходимостью отдаться во власть чужих людей в масках и белых халатах. Из рассказов на форумах складывалось ощущение, что у многих из этих людей весьма поверхностные знания в медицине и садистские наклонности. В роддом я ехала с готовностью к травме – телесной или душевной. Ведь я собиралась рожать не только без обезболивания, но и без «конверта» – взятки врачу за тёплое к себе отношение. То есть практически в поле. Возможно, мне предложат даже самой перегрызть себе пуповину, как это делали селянки. В моём поколении девушки уверены, что без «конверта» (его ещё из уважения к рыночной экономике называют «контрактом») рожать нельзя. Ну, то есть просто НЕЛЬЗЯ, так приличные люди не делают.
