Чувствовалось, что эти слова привели Сойку в большое волнение.
– Эволюция сп-праведлива – но не всякая, – раздавался в полутьме его голос. Где-то на самом верху хлопнула дверь лифта и Маллоу сейчас же вызвал его вниз. – Справедливая эволюция есть идея эволюции, подчиненной природной иерархии вещей. Эволюции, управляемой силой космоса. Искажение влияний на земную иерархию существ искажает и судьбу существ в этом мире, в параллельном мире и в любом другом мире. Неискаженные же космические влияния на судьбы, на иерархическую лестницу людей, создают, в конце концов, на вершине этой лестницы высшую расу. Лестница космических иерархий! Как это верно! Справедливая эволюция! Мы все должны работать ради новой Австрии! Ради здоровой Европы! Ради нашей…
Его голос заглушил грохот спускавшегося лифта.
– ….Безусловно, безусловно, – вежливо произнес Юнг, когда лифт спустился и из него вышла незнакомая дама. – Однако, вы упоминали, что дело срочное?
Несколько шагов – и тишина. На четвертом этаже позвонили в дверь.
Он вошел как раз вовремя.
– Мне сказали, что вы не помните своей прошлой жизни.
– Не помню, – ответил Д.Э.
– Даже своего имени?
Пациент отрицательно помотал головой.
– Не помните или не хотите помнить?
Юнгу не ответили. Ему было лет пятьдесят, он начинал полнеть, лицо его было бледным, рот – нервным, глаза – тревожными. На породистом носу сидели очки. Под носом топорщились усы щеткой. Жемчужная булавка покоилась в его галстуке.
– Вы перенесли в детстве душевную травму? – Юнг вымыл руки и принял из рук профессора полотенце.
– Я никого не знаю, кто вырос без нее, – фыркнул пациент.
– Вы можете описать кого-то из тех людей, кто, как вы говорите, выросли с душевной травмой?
– А что, вокруг меня мало людей? Вот вы хотя бы. Вспомните. Ну? Насилие, которое приходилось терпеть? Унижение, которого было сколько угодно? Собственные гнусные поступки?
– Боюсь, что прямо сейчас не смогу припомнить, – Юнг сел. – А вы помните?
– И я не помню.
– Хорошо, – Юнг оперся ладонями о колени. – Может быть, вы помните что-то, что для вас важно?
– Пожалуйста. Любимое дело.
– Какое оно?
– Я забыл.
– Может, у вас получится назвать другие важные вещи?
– Ну, например… – пострадавший перевел взгляд на вошедшего, нагло зевнул и сказал: – ну… друг.
– У вас есть друг?
– Вон, стоит. Говорит, что друг.
– Есть для вас еще что-нибудь важное?
– Да. Деньги.
– Вы богаты? У вас много денег?
– Вон тот говорит, что да.
– Вы хотите сказать, что не помните?
– Нет, не помню.
– Больше ничего важного?
– Нет, ничего.
– Может быть, вы не хотите что-то обсуждать с кем-то из этих людей?
– Доктор Юнг, есть вещи, которые не обсуждают ни с кем.
– Вероятно, вы не хотите обсуждать их со мной?
– Ни с кем, я сказал. Когда я говорю «ни с кем», это значит, ни с кем.
– Я бы посоветовал вам быть более открытым. Абсолютно все обсуждать можно и нужно.
– Вы правда в этом уверены? Тогда вы идиот.
Повисла тишина. Сойка шептал Юнгу в ухо. В тишине отчетливо прозвучало слово: «госпитализация».
– Какая еще госпитализация! – рявкнул американский оккультист. – Так я вам и дался! Разбежались!
Доктор нагнулась поправить пациенту подушку и со значением посмотрела ему в глаза.
– Хорошо, – продолжал Юнг. – Давайте все же поговорим о том, что у вас в душе. О чем вы думаете? Что вас тревожит?
– Не ваше дело.
– Это тоже ни с кем не обсуждается?
– Это обсуждают с близкими. Вы к ним не относитесь.
– Я психиатр.
– Не волнует.
Юнг перевел взгляд на доктора и та успокоительно похлопала пациента по руке.
– Почему вы мне не доверяете? – спросил доктор Юнг.
– Вы сами себе не доверяете.
– Почему вы так думаете?
– Тот, кто доверяет себе, не трется среди шарлатанов.
– Почему вы считаете оккультизм шарлатанством?
– Спросите это у себя.
Юнг пристально смотрел на пациента.
– О, Ге-енрих! – запел тот в потолок. – Да, Ге-енрих! Айзенштайн!*
[О, Генрих! Да, Генрих! Айзенштайн! – Слова из арии тюремного сторожа в оперетте Имре Кальмана «Летучая мышь»]
На люстре звякали подвески. Больной не обращал на психиатра никакого внимания.
– Я вам не нравлюсь? – спросил Юнг.
Саммерс перестал петь.
– Я что, похож на педика?
– Слово «нравиться» необязательно имеет именно такой смысл. Вас тревожит возможная гомосексуальность?
Пациент не удостоил его взглядом.
[Ария из оперетты Имре Кальмана «Принцесса цирка». Heißa! Die Nacht erwacht – Juppla, Josefinchen, juppla, tanz mit mir! (В русском переводе «Мы – дети цирка»]
Психиатры молча наблюдали это безобразие.
– Не беспокоят ли вас головные боли? – спросил, наконец, Юнг.
– Да у меня от вас голова болит.
– У вас болит голова? – тоже спросила доктор Бэнкс.
