«Сейчас же все вспоминайте!» – ужасными глазами приказала доктор Бэнкс.
Саммерс целую минуту выдерживал ее взгляд. Потом повернулся к Юнгу.
– Да, кстати, доктор Юнг. Что бы вы сказали о человеке, который видит болезнь в том, что я пою? Это запрещено? А если я люблю петь, и, кажется, у меня хорошо выходит? Все равно ненормально? Ненормально, что я пою женскую арию? Обязательно разрешение психиатра, чтобы подобрать репертуар? Ненормально, что мне нравится оперетта, когда профессор предпочитает «Арию молодой китаянки» из оперы Гавнасмита? Почему он не может просто сказать мне, чтобы я заткнулся, если это бесит, а не делать из меня психического больного?
– Так-так, – проговорил психиатр. – Продолжайте.
– Что бы вы сказали о человеке, который до того озабочен размерами некоторой части тела, что валит эту озабоченность на меня, хотя я и вообразить не могу, откуда он это взял. Меня эти мысли лет с тринадцати не навещали. Доказать? Нет? Отлично. Что вы думаете о человеке, который чуть с ума не сходит от радости, если при нем упомянуть туннель, в который въезжает поезд, и переживает, как будто у него умер родственник, если мне снится он самый, а не туннель, не столб и не подвода? Да, у меня грубые, прямолинейные сны. Бывают и такие. А отчего уважаемый профессор так волнуется, если ему сказать: «длинная кошка»?
– Длинная кошка? – удивился Юнг.
– Да. Длинная кошка. Большая кошка. Видите, как он дернулся? И еще маленькая лошадка. От этих вещей он отчего-то приходит в неописуемое волнение. Так что бы вы сказали о нем? Особенно, если ему очень, очень хочется поскорее запихать меня в сумасшедший дом!
– Nein! Клевета! – закричал профессор.
Но было поздно. Доктор Юнг вручил ему визитную карточку, сказал, что вся неделя у него уже занята, но он может принять его в понедельник между семнадцатью и девятнадцатью часами, и покинул квартиру.
– Женщины! – говорил профессор своим глубоким голосом, расхаживая по кабинету. – По Бульвер-Литтону они принимают все важные решения – политика, экономика, коммерция, оставляя мужчинам лишь интеллектуальную, и, если так можно выразиться, социально-культурную сферы. В цивилизации вриль-йа женщины больше и сильнее физически. Женщины, а не мужчины управляют жизнью. Ухаживать за женщиной для мужчины – унижение. Заметьте – унижение! А почему? А потому, что изначально Матери мира принадлежит главенство. Прагматичное женское начало оберегает нас от вредных фантазий. Мужчине свойственно бездумное стремление к свободе. Отсюда желание драться – и посмотрите, к чему это привело! Война, разруха, ослабленное общество запуталось и не может найти сколько-нибудь прямого пути развития. Оно погрязло в спекуляциях! Грязные политические манипуляции – и более ничего. Вот что мы имеем! Тогда как безудержная энергия, свойственная мужчине, должна направляться разумно, рационально. Я говорю вам: если бы миром управляли женщины, войны исчезли бы как явление. Сберегающее женское начало – вот что должно направлять нас! Общество, в котором власть принадлежит женщинам – сильным, умным, производящим здоровое потомство. Это потомство направляет все силы на пользу обществу – вот сверхраса! Развитая, сильная, непобедимая – только так можно достигнуть вершины цивилизации – и удержаться на ней!
Доктор сосредоточенно смотрела в семейный альбом, опять лежавший у нее на коленях.
«Стоит в романе появиться женщине, как с приключениями покончено», – вспомнились ей слова ее пациента.
Фрау Сойке, матери профессора, на портрете было лет сорок. Бархатное вечернее платье, косы, заплетенные вокруг головы, сияющие глаза – очень хороша. Двойной подбородок, переходящий в шею, несколько портил красоту, но торжественная грация искупала все. К тому же, фрау Сойку окружали мужчины. Если судить по фотографии, это были довольно маленькие мужчины. Или же…
– У вашей матушки был прекрасный рост, – похвалила доктор.
– О, да! Она была несколько выше… – профессор Сойка окинул ее взглядом, – да, если так можно выразиться, немного повыше вас.
Доктор адресовала ему польщенную улыбку.
– Наверное, ваш батюшка был без ума от нее?
– Мамочка всегда говорила, что я вылитый отец. Отец рано умер. Он во всем, если так можно выразиться, полагался на нее. Мамочка управляла домом, хозяйством, вела его дела – и при этом ни на минуту не оставляла меня. Она очень меня любила.
Доктор чувствовала смущение. Она понимала, что ей, если так можно выразиться, предоставляется возможность проявить… выразить… в общем, некоторым образом заменить профессору его мамочку. Делать этого не хотелось. Не сделать этого было нельзя. Собрав волю в кулак, она обняла профессора за плечи.
– Я уверена, ваша мать гордилась бы вами.
– Nein! – всхлипнул профессор. – O, nein!
– Почему? Вы ведь так старались.
– Да, да! Очень старался! – дрожащим голосом произнес профессор.
