С этими словами Саммерс выпустил сумочку и доктор едва не села на тротуар.
– «Выкрутилась»? – проскрежетала она, восстановив равновесие и надвигаясь на пятившегося коммерсанта. – Вы еще смеете говорить «выкрутилась»?
– Ну, а что?
Доктор схватила его за лацкан.
– Я должна была понять это с самого начала! – ее голос срывался от бешенства. – Вы намеренно потащили меня танцевать!
– Чего-чего? Я что-то не могу уловить суть. Сформулируйте ваше обвинение.
– Вы заманили меня в ловушку! Намеренно потащили меня танцевать!
– А, – он созерцал фонтан. – Ну, да.
– Что «ну да»? – переспросила доктор.
– Да, намеренно. Я же должен был посмотреть на вас в деле. Что? Ну, в конце концов, мало ли, что может произойти! Надо ко всему быть готовым.
Серые глаза доктора сделались странно светлыми. Почти белыми, с одним только черным ободком – как у волчицы на фотографии в «Нэйчерз» к статье об Аляске.
– Повторите мистер Саммерс, – медленно произнесла она, не выпуская его лацкан. – Что вы сказали?
– А вы что, глухая?
– Что?! Да как вы…
Если бы бывший коммерсант не увернулся, получил бы в глаз. О, он действительно еще не знал доктора Бэнкс!
– Но ведь у вас неплохо получилось! – Саммерс прикрывался локтем. – Для первого раза*.
Он явно был в восторге. Это был реванш. Маленькое напоминание об одном, э-э, эпизоде, происшедшем между ними почти два года назад. Саммерс даже хрюкнул от радости.
*[ «Для первого раза». Он явно был в восторге. Это был реванш. Маленькое напоминание об одном, э-э, эпизоде, происшедшем между ними почти два года назад. – См. «Дело тетушки Кеннел», где доктор Бэнкс произносит именно эту фразу – для первого раза, сказала она тогда.]
– Для первого раза?! – возопила доктор.
Гуляющие на Рессельгассе и Карлсплац с удивлением наблюдали, как через скверы и трамвайные рельсы, едва успев притормозить, чтобы не налететь на детскую коляску и только чудом не попав под трамвай, рысью несется хорошо одетый господин, а за ним, пихаясь и расталкивая прохожих, бежит приличная с виду дама.
И хуже всего было то, что ей пришлось звать этого негодяя обратно.
Саммерс бережно сложил письмо и спрятал в бумажник.
Доктор Бэнкс молчала.
– Алекс любил оперетту, – произнес, глядя в окно, Саммерс. – Больше, чем любил: это была его жизнь. Его мать пела в кафешантане. Он знал Легара. Был на репетициях Кальмана. Он так настаивал, что мы должны увидеть эту премьеру! Зимой еще он упоминал, что очень ее ждет. Он писал о ней в каждом письме.
– Имейте в виду, – мрачно посмотрела на него доктор, – я сделала все это не ради вас. Я только подумала…
Бывший коммерсант взглянул на часы.
– Вы сделали это ради того же, что и я, – перебил он. – Я вам благодарен. Приехали. Идемте.
Оба даже не подозревали, что это еще не все.
Маллоу уже присмотрел место, чтобы припарковать машину – на углу Опернгассе и Карлсплатц. Времени оставалось больше получаса. Компания собиралась выпить кофе перед спектаклем.
Но тут раздался дикий гудок, удар, крики «ах!», «ох!», «о боже!», кто-то упал в обморок, уронил зонтик.
– Он прыгнул на капот! – Дюк в панике отнял руки от руля и показал пальцем. – Слушайте, я видел: он
Он повернулся к остальным, все еще показывая. С капота авто со стоном съезжал человек и медленно сползал на булыжники.
Очень плохо. Сколько ни повторяйте «он сам!», вам никто не поверит. Свидетели? Какие свидетели? Никто не смотрит на дорогу, кроме шофера. Звук удара пугает и заставляет зажмуриться. Доказать что-либо невозможно. Тем более, что шоферу, который сбил пешехода, самому может показаться все, что угодно.
Толпу расталкивал полицейский. Ну, вот и все, нарвались. Человек, правда, был жив. И то хорошо. «Какой молодой, несчастный…» «А одет прилично». «Помогите ему! Да помогите же ему!»
Неприятная сцена разбирательств кончилась на удивление быстро.
М.Р. Маллоу сдувал пену с кружки пива. От нервов его разобрало веселье.
– …Полицейский расталкивает толпу, и я в ужасе: это же ты! Потом смотрю: нет, не ты. Но, слушайте, с первого взгляда…
