Парень, который сидел перед ними, действительно здорово напоминал компаньона. Высокий, хорошо сложенный блондин. Ну, допустим, полегче весом. Но все равно они были, что называется, одного типа. Парень, судя по акценту, англичанин. Одежда не новая, но приличная и со вкусом. И если бы впечатление не портил бегающий взгляд…
– Паршиво выглядишь, – заметил Д.Э. Саммерс.
– Отравился во время газовой атаки на Сомме.
Выглядел парень и правда паршиво. Джейк был старше самое меньшее лет на десять – но какая между ними разница!
– Ненавижу эти американские автомобили и Генри Форда особенно! – болтал молодой человек. – Что за омерзительная дешевка. Помню, запрыгнул на капот, так меня ударило в зад током!
– Нечего было запрыгивать, куда не звали. Фокусник.
– А что, заметно? Я мог бы прославиться не хуже Гудини. В свое время работал в цирке. Потом война и… видите, чем я зарабатываю сейчас?
– Мы видели, – сказали двое джентльменов. – Хорошо работаешь.
– О, вы не видели, как я работал в Англии. Представьте себе. На углу Парк-лейн и Оксфорд-стрит едет вот такая машина (молодой человек широко развел руками), «Морган» или Роллс-ройс». В тумане внезапно я, прилично одетый. Внимание: главное – не попасть под машину. Запрыгнуть на капот и отчаянно сползти по нему вбок.
Англичанин испустил вопль. Приглушенный, но душераздирающий. Тут же закашлялся, задохнулся, ухватился за грудь.
– Ну и?.. – спросил Дюк. – Какой суммой у тебя обычно кончалось?
– Пять фунтов. Бумажка в пять фунтов, как правило, улаживала все проблемы. Но, – молодой человек поднял палец. – Но! Все это хорошо до тех пор, пока вам не попадается фордовская каретка. Он опять закашлялся – так, что на глазах выступили слезы.
Тоже, небось, перенервничал. Откуда ему было знать, что из авто выйдет дама и скажет: «Спокойнее, господа. Пропустите. Я врач». Так и не удалось отвертеться от осмотра.
В том, что пострадавший не пострадал, и вообще сам виноват – задумался, полицейского уверяли уже в три голоса.
– Ненавижу американские машины, – молодой человек перекладывал венские колбаски с блюда на свою тарелку. – Господи, как я скучаю по Англии. Вы не можете себе представить, что такое роллс-ройс по сравнению с этими убогими фордами и фиатами! Огромный капот хромированной стали, который не помнется, если на него грохнуться изо всей силы. Все эти раскаленные патрубки убраны внутрь и о них не обожжешься. Ты чувствуешь тепло мотора, сползаешь вниз, на подножку, медленно, как задушенная Дездемона, переваливаешься на брусчатку мостовой – и видишь, какая толпа кругом. Я люблю эти машины! В Вене таких не сыщешь.
– Не в ладах с полицией? – поинтересовался Д. Э. Саммерс.
– Остался без паспорта. Увели как-то вместе с бумажником.
Д. Э. соболезнующе присвистнул.
– Машина должна быть хорошей, серьезной, английской, – продолжал молодой человек. – Хорошие английские машины с хорошими английскими джентльменами! Главное, чтобы у них всегда были деньги, при себе, вот здесь.
Он похлопал себя по груди.
– Не чековая книжка, а деньги, настоящие, живые деньги. Разумеется, кто-то должен кричать: «Боже, он такой молодой и, наверное, джентльмен! Помогите ему!». Шесть шиллингов туда, шесть шиллингов сюда – мелочь. Кроме того, если за мной погонятся, кто-то должен подсуетиться и устроить беспорядок в толпе. Но американские машины – это ужасно! А вы говорите, Гудини. Ха! Я мог бы работать не хуже. Я был бы гимнастом, прекрасным гимнастом, когда бы не эти поганые немецкие газы.
И он снова зашелся кашлем. Сухим, душным и – увы! – настоящим.
– У меня почти нет легких.
– Бедняга, – посочувствовали двое джентльменов. – Ну, а что-то другое пробовал? А если назад, в цирк?
Парень жадно ел.
– Понимаете, джентльмены, из цирка очень легко выпасть в ту профессию, которой я сейчас занимаюсь. Или лазать в форточки, ну. А вот обратно… Многие из нашей профессии перешли на форточки.
Он промокнул рот салфеткой.
– Я пробовал жить иначе. Работал точильщиком в Альпах – носил тяжеленный камень. Но я задыхаюсь. О, я умею точить ножи. В цирке одно время работал с дамой, которая бросала в меня ножи. Она бросала, я точил.
Молодой человек залпом выпил полкружки пива.
– Ножи должны быть острыми, их показывают публике. Публика пробует их на ногте. После войны дураков больше нет. Ка-аждый сидящий в первых рядах норовит попробовать их на ногте, да еще посмотреть на меня: не дурю ли я его. Нет дураков после войны!
Тут пиво попало ему не в то горло и он опять долго, задыхаясь, кашлял.
– Черт побери, я здорово научился точить ножи! Но таскать тяжеленное точило с ремнем я не могу, тогда мне совсем нечем дышать. Там хорошие парни, всегда можно найти ночлег, там дают молоко. Черт возьми, там всегда дадут молоко, которое остается после сливок.
– Но на жизнь тебе хоть хватает?
Молодой человек махнул рукой.
