На площади Марии-Терезии, где остановилась остальная компания, жил друг Найтли – скромный пожилой доктор исторических наук, работавший консультантом в Музее Истории Искусств. Чистенький, славный господин Мауль в рабочее время мирно пил чай в своем кабинете, два раза в год бывал в театре с супругой, был всем доволен и пуще всякой напасти боялся оказаться замешанным в какую-нибудь историю.
– Ну, я поехал, – сказал химик.
Он надел синие очки и, уверенный в своей полной неузнаваемости, ушел.
Ровно в десять часов утра профессор Сойка вошел в комнату пострадавшего. За ним шел Клаус. Клаус принес чемоданчик. Он поставил его на стол и раскрыл.
Пока ассистент профессора возился в чемодане, появилась Гертруда, попросила больного сесть, уложила его подушку повыше, а на колени больному поставила столик-подставку, словно бы собираясь подавать полдник. Но вместо полдника на столик положили две выпуклые медные пластины. Пластины были смочены влажной губкой и пациента попросили положить на них руки ладонями вниз. Руки накрыли полотняными подушками, набитыми, судя по тяжести, песком.
– Also, – сказал, усаживаясь за стол, профессор Сойка, – сейчас другая игра. Я буду говорить вам слова. Вы – отвечать первое, что придет вам в голову.
Краем глаза пациент увидел ряд ящиков красного дерева, булькающую в простецкой колбе воду, рубильник на деревянном щите, приделанный ни к селу ни к городу метроном, и с облегчением убедился, что все это не подключено в городскую электрическую сеть.
– Пожалуйста, – легко согласился он.
Профессор с громким щелчком опустил рубильник. Потом щелкнул чем-то на одном из ящиков. Тут же задвигался под колпаком маятник, зажужжали, завертелись шестеренки, в латунной трубке на эбонитовом штативе замигал огонек.
Пахло горячим деревом и металлом.
– Я буду говорить одно слово, – уточнил профессор, – вы – другое. Первое, что придет вам в голову.
Он несколько раз повернул ключ.
– Проститутка.
Пациент прищурился.
– Солнечный.
– Warum? Почему? – опешил профессор.
– Пляж? – переспросил пациент.
– Проститутка.
– А.
– Мать.
– Отец.
– Старуха.
– Старик.
Клаус устроился с противоположной стороны стола. Перед ним находился сейсмограф: покрытый вощеной бумагой барабан, к которому было приделано острие самописца, и линейка на высокой подставке с гирькой и металлическим бегунком, как на больничных весах.
Когда звучал ответ, Клаус сдвигал бегунок, острие поднималось, барабан крутился, и на черном вощеном боку барабана вычерчивался зигзаг.
– Also, meine Liebe… – профессор записал ответ в раскрытый блокнот. – Осина.
– Тополь.
– Ручка!
– Ножка!
– Нижняя че…
– Верхняя челюсть.
Ассистент сдвинул бегунок.
Профессор Сойка улыбнулся, давая понять, что это была военная хитрость.
– Нос, – торжественно произнес он.
– *опа! – радостно откликнулся пациент.
– Пила.
– Рыба-пила.
– Кофейник.
– Чайник.
Улыбка профессора сделалась натужной.
– Унитаз, – коварно выдал он.
– Два унитаза.
– Земляника!
– Малина!
От пластин, на которых лежали руки пациента, по столу и по полу тянулись электрические провода. Профессор то и дело щелкал кнопкой хронометра. Тикал хронометр. На сейсмографе ездила вверх-вниз гирька.
– Слон, – прищурившись, проговорил профессор.
– Носорог! – гоготнул пациент.
– Кошка.
Острие самописца пошло вверх. Вверх. Вверх.
Зигзаг получился просто гигантским.
– Удивительно, – произнес пациент и посмотрел на профессора. – Не знаю, что и сказать. Хотел ответить «собака», но решил: наверное, это ловушка.
Он подумал еще.
– Большая кошка.
– Большая кошка? – уточнил профессор Сойка. – Именно большая?
– Огромная такая кошка, – пациент широко развел руками. – Длинная такая, толстая кошка.
– Пожалуйста, положите руки, – велела доктор Бэнкс.
Он послушался, под пристальным взглядом профессора подумал еще и добавил:
– Черная кошка. Которая переходит вам дорогу. Вы идете из-за угла, а она так: бж-ж-ж.
Он показал двумя пальцами, как идет кошка. Доктор тут же вернула его руку на место.
– Ага! – вскричал профессор Сойка. – Мы все-таки добились! Значит, большая кошка?
– Длинная кошка, – уточнил пациент.
– Na ja, – профессор понимающе покивал. – Na ja, na ja.
– Длинная черная кошка, – продолжал пострадавший. – Она появляется из-за угла, как… – он подумал, – ну, знаете, как телеграфный столб, который везут на длинной телеге.
Он посмотрел на доктора. Лицо ее ничего не выражало.
Профессор поднял ручку прибора. Щелчок – и жужжание и движение приборов прекратилось. Сойка подошел к столу своего ассистента, снял бумагу с барабана, указал доктору на получившуюся кривую и быстро заговорил по-латыни.
– Пойдемте, профессор, – негромко сказала та. – Все это чрезвычайно любопытно.
Франц ничего не выбрасывал, поэтому мистер Маллоу мог бы читать газеты, по меньшей мере, за полгода. Мог бы, но не читал, поскольку не знал немецкого языка. А милая фрау Мауль, в свою очередь, не знала ни слова ни по-английски, ни по-французски. С изобретателем они обменивались дружелюбными поклонами и улыбками.
И никаких разговоров о погоде.
