Дело Мансурова. Империя и суфизм в Казахской степи полностью

Осмотр личных вещей Мансурова привел к обнаружению определенного количества рукописей, писем и книг на разных восточных языках[223]. К тому же на его руках были найдены различные татуировки, слухи о магической силе которых уже некоторое время будоражили сознание колониальной администрации. Для того чтобы разобраться с содержанием всей этой информации и определить ее отношение к тем подозрениям, которые складывались у местных и петербургских чиновников (распространение «нового магометанского учения», разжигание «религиозного фанатизма», организация антиколониальных выступлений мусульман), требовалось задействовать широкий круг специалистов, владевших восточными языками, а также людей, разбиравшихся в особенностях мусульманской культуры и книжной традиции. К такого рода экспертам относились переводчики, востоковеды, мусульманские ученые (‘алим) и члены ОМДС.

Мистификация образа Мансурова усиливалась благодаря развитию представлений о том, что его популярность среди казахов зависит от умения совершать какие-то тайные обряды, суть которых интерпретировалась разнообразно. Так, например, считалось, что «тот, кого он (Мансуров. – П. Ш., П. С.) привлечет в свою веру и подаст руку (с изображениями на ней), должен был делать то же, что он, целый год, после чего делался святым»[224]. Этот ритуал, представляющий собой процедуру посвящения в суфизме[225], как видим, был весьма превратно истолкован чиновниками Западной Сибири. Не разбираясь в особенностях исламской религии, имперская бюрократия порой неосознанно экстраполировала свои представления о тайных обществах, сектах, мистических обрядах, почерпнутых из истории христианства (через систему образования, семейное воспитание, печать), на местную действительность. Этот понятийный аппарат («вредная секта», «лжесвятой», «религиозный раскол» и пр.), очень тенденциозный и конструктивистский, использовался по отношению к исламу на всем протяжении имперского периода[226]. Поэтому не стоит удивляться, что власти проявляли чрезмерный интерес к изображениям на теле Мансурова еще до его ареста. Татуировки становились для администрации – как, впрочем, и ряд обрядов, которые совершали суфии, – атрибутом таинственной угрозы и «религиозного фанатизма». Именно поэтому в ходе следствия по делу Мансурова поиску изображений и знаков на теле мусульман уделялось особое внимание[227]. Всех мусульман, задержанных в Казахской степи по подозрению к принадлежности к каким-то «новым учениям», так или иначе проверяли на наличие разного рода татуировок[228].

Интригу, сложившуюся вокруг «таинственных знаков», власти попытались прояснить несколькими способами. Прежде всего, предстояло допросить самого Мансурова и лиц, задержанных вместе с ним. В своих показаниях ишан заявил, что знак на его правой руке, содержащий надписи на татарском языке и изображение мечети с одним минаретом, свидетельствует о том, что он удостоился звания ишана (что, по мнению самого Мансурова, равнозначно понятию старший ахун[229]. – П. Ш., П. С.), когда был в Мекке и Иерусалиме[230]. Переводчик Главного управления Западной Сибири Гисамэтдин Габбасов-Шахмаев, привлеченный для расшифровки значения этих татуировок, был склонен к тому, чтобы подтвердить эту версию. Он сообщал, что надпись под рисунком на правой руке ишана содержит имена святых Елисея и Илии— библейских пророков, которые особо почитаются в христианстве и иудаизме[231].

Изображение на правой руке Мансурова. ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Ф. 3644. Л. 147

Такое объяснение вряд ли можно назвать убедительным по нескольким причинам. Конечно, у нас не должен вызывать удивление тот факт, что имена библейских пророков фигурируют на фоне мусульманской мечети. В исламской религиозной традиции Илия (Ильяс, Элиша)[232] и Елисей (Альяс) также пользуются особым почтением. Их захоронения, расположенные в разных частях Османской империи и современного Ближнего и Среднего Востока, всегда были объектом паломничества мусульман[233]. Мансуров не стал разъяснять следствию эти детали, пытаясь заставить чиновников поверить в то, что речь идет исключительно о почитании христианских святынь и такая деятельность имеет прямое отношение к имперской лояльности как таковой[234]. Конечно, этот аргумент был связан с особенностями контекста, в котором оказался арестованный. В другой ситуации Мансуров, скорее всего, не придал бы таким действиям значения, определяющего его поступки в качестве имперского субъекта. Разумеется, власти не ограничились показаниями ишана. Допрос других людей, так называемых учеников Мансурова, показал, что их наставник использовал разные стратегии для того, чтобы запутать следствие. Подследственные без колебаний признали, что изображение на руке ишана (на правой руке) имелось уже до его поездки в Мекку, Медину и Иерусалим, «каковое они почитали сверхъестественным даром от Всевышнего Бога»[235].