Валиханова беспокоили не только проблемы внутреннего устройства степи и судьба казахов. Он жил в эпоху больших перемен и находился на границе разных культур – именно поэтому перспективы сделать собственную карьеру могли интересовать Валиханова не меньше, чем попытки защитить интересы казахов и гарантировать их будущее развитие в рамках имперского колониального общества[369]. Занимая должность адъютанта генерал-губернатора Западной Сибири Г. Х. Гасфорта, Валиханов не отсиживался в канцелярии. Он находился в центре текущих политических событий, связанных с завоевательной политикой Российской империи в Средней Азии, урегулированием отношений с Цинской империей, геополитическим соперничеством между Британией и Россией, был посредником во взаимоотношениях между казахской кочевой элитой и правящим двором[370]. В 1856 году Валиханову предстояло выполнить сложную дипломатическую задачу: урегулировать спорные пограничные вопросы с Китаем и установить с ним прочные торговые отношения. Помимо этого, адъютанту Г. Х. Гасфорта предстояло разобраться в текущей политической и социальной обстановке на границе, понять настроение местного мусульманского населения. Выполняя поставленные перед ним задачи, Валиханов посетил не только Кульджу, Кашгар, но и ряд других пограничных регионов, расположенных на территории современного Синьцзян-Уйгурского автономного района. Итоги этой миссии были им описаны в специальной записке «Западный край Китайской империи и город Кульджа»[371]. В этой работе мы находим подробное описание системы управления, введенной китайскими властями в Восточном Туркестане, особенности социального и экономического развития края и ряд других вопросов, представлявших исключительную важность для чиновников Российской империи[372]. Вместе с этим некоторое удивление вызывает то обстоятельство, что Валиханов в свою записку включил сведения, на первый взгляд не имевшие никакого отношения к задачам его миссии, – оценку культурной и религиозной обстановки в Бухаре. Характеризуя Бухару как оплот мусульманского фанатизма и невежества, этот влиятельный чингизид не создавал нового знания, а транслировал уже прочно укоренившиеся в российском бюрократическом и интеллектуальном пространстве стереотипы[373]. Интересно и то, что в этой работе, казалось бы, совершенно неожиданным образом возникает фигура Мухаммада Шарифа Мансурова, неизвестная на тот момент времени широкой общественности. Предоставим слово самому Валиханову:
[Бухара] в сущности есть притон, вертеп ханжей-улемов, ишанов-серебряников, спорящих в продолжении нескольких лет только о наружных обрядах веры и которые из недр своих медресе изрыгают на всю территорию мусульманства мулл-изуверов вроде Мансурова[374].
Как видим, Валиханов, несмотря на свои постоянные разъезды, был в курсе текущих дел. Он имел доступ к секретной информации и не опасался в специальных записках, предназначенных вышестоящим чиновникам, ссылаться на дело Мансурова. Конечно, такого рода обстоятельства свидетельствуют об особом статусе и положении Валиханова в системе имперской иерархии и глубоко доверительном характере его отношений с высшими сановниками империи. Однако значение личности самого Мансурова и тот эффект, который могло произвести любое упоминание о нем, мы также не должны переоценивать. Если в Омске в 1856 году это дело все еще будоражило воображение чиновников и предпринимались самые разнообразные усилия для того, чтобы прояснить ряд деталей, представлявших чрезвычайную важность для Гасфорта и его подопечных, то интерес петербургской бюрократии постепенно стал ослабевать.
