Вопросы, поднятые Сотниковым, конечно, не были оригинальными. Проблема христианизации казахов волновала русскую интеллектуальную и управленческую элиту на протяжении длительного времени. Однако ни при Екатерине II, ни в 1860‑е годы власти и церковные иерархи не пришли к определенному мнению по поводу возможностей учреждения миссионерского стана в пределах Казахской степи[384]. В то время, когда чиновники боялись волнений и протестов со стороны казахов[385], члены духовных консисторий настаивали на необходимости иметь в своем распоряжении точные сведения об особенностях их религиозной жизни, быте и культуре[386]. Так или иначе, но вплоть до 1881 года в Казахской степи не было специальной миссии[387], и христианизация кочевников не носила системного характера. Православие принимали в основном казахи, проживавшие вблизи казачьих и русских поселений, расположенных на территории Сибири и Оренбургского края[388]. Как правило, это были люди, которые надеялись с помощью социально-экономических льгот, обещанных государством, улучшить свое материальное положение. При этом для многих из них обряд крещения носил формальный характер[389]. Отсутствие постоянного надзора со стороны властей и миссионеров позволяло им сохранять связь с исламской религией, казахскими обычаями и традициями[390].
Сотников был одним из тех, кто выступил против опасений чиновников и сомнений церковного руководства по поводу организации специальной миссии среди казахов. Массовая христианизация казахов для него была наиболее эффективным средством реализации задач политики русификации и дальнейшей интеграции в состав империи отдаленных регионов. Считая, что русская культура и цивилизация должны в скором времени поглотить казахов, Сотников с помощью организации православной миссии стремился ускорить этот процесс[391]. Конечно, идея обрусения инородцев, предусматривавшая смену ими языка, обычаев и идентичности, разделялась многими религиозными и политическими деятелями[392]. Однако методы и подходы для ее реализации могли существенно различаться. Не все представители Русской православной церкви соглашались с Сотниковым. Некоторые из них, в особенности Н. И. Ильминский, известный миссионер и востоковед, выступали против идеи форсированной и тотальной христианизации инородцев, предлагая использовать более гибкие подходы[393].
Оперируя такими дефинициями, как «Средняя Орда» (понятие, которое после реформы 1822 года стало постепенно исчезать из политического лексикона империи), «шаманство», Сотников использовал хорошо известные среди чиновников, этнографов и миссионеров стереотипы, чтобы отделить степь от Средней Азии, представив ее в виде совершенно иного культурного пространства – больше тяготеющего к Сибири[394]. В контексте политических событий того времени – военных кампаний империи на территории Бухарского эмирата, Кокандского и Хивинского ханств – образ Средней Азии все больше демонизировался и представлял для миссионеров и других деятелей Русской православной церкви регион, опасность которого была основана на незыблемости исламской традиции и авторитете местных религиозных лидеров. Казахи, согласно таким представлениям, были совершенно особым миром, игнорировавшим привязанность к мечетям, муллам, религиозным догмам и обрядам. Такое положение вещей – выгодное для империи – могло, по мнению священника, со временем измениться не в самую лучшую сторону, потому что среди казахов много таких, которые считают себя последователями «какого-либо имама Дагабди, или Кенже-Хаджи»[395] или других среднеазиатских ишанов. Обращая внимание на эти особенности, автор статьи давал очень упрощенную и стереотипную оценку сложным культурным явлениям и процессам. Так, например, он проводил большую культурную дистанцию между среднеазиатскими ишанами и казахскими ходжами: последние, по мнению священника, из‑за своего невежества и суеверий не могли быть соперниками для миссионеров[396].
Опираясь на разные источники (в основном официальные), Сотников все же стремился преодолеть открыто бросавшийся в глаза формализм своей статьи. Сведения, почерпнутые из отчетов губернаторов, специальных комиссий, он пытался дополнить конкретными примерами, также взятыми из колониального архива. Именно в этом контексте и следует рассматривать целесообразность использования им материалов из дела Мансурова. Указывая на так называемый «незаконный путь» распространения ислама в Казахской степи, связанный с влиянием Средней Азии, священник в качестве доказательства своих слов приводил выдержку из так называемого письма ахуна города Петропавловска Сираджэтдина Сейфуллина к бухарскому имаму Абдулле Рашиту:
