Дельта чувств полностью

««Этот широко известный факт», – говорили жрецы, – не следует его распространять, ибо природе Эшмуна соответствует не смерть, а дружеское воскресение. Всё чужеземное Он любит так же, как себя самого и потому-то его служители культа и беседуют с таким удовольствием с чужестранцами. Каким бы они – чужестранцы, богам ни служили, они могут, не предав своих богов приблизиться к алтарю и положить на него голубей, хлебцы, плоды или цветы. Стоит людям взглянуть на улыбку первопророка, который сидит на троне из кедрового дерева, в палате, под крылатым диском солнца, как они тут же убеждаются, что одновременно с Мелькартом, они одаривают и своих богов, в свойственном треугольнику духе. Служители Эшмуна, вопреки коллегии Мелькарта, обнимают и целуют чужестранцев, одного за другим, чтобы расположить их к владыке широкого горизонта Хора».

А между тем Мильк поднялся из адетона в прохладный, облицованный камнем, зал с потрескавшимися плитами древнего настила. Прошёл в него, по крутым, основательно выщербленным ступеням и отчаянно забился в руках иерофантов, так как его ужаснула дыра колодца – яма, и особенно замшелый, в выбоинах, камень – лежавший возле дыры на плитах – служивший крышкой. Но, как Мильк не сопротивлялся, он с ужасом глянул в черноту дыры земли, его подвели к краю колодца и с силой толкнули к лестнице. Он стал спускаться в глубину и глубина эта, оказалась достаточно большой, даже пучинной, это был бездонный провал и ею никто не пользовался разве, что раз в году. Спускался он с большой осторожностью и сосредоточенностью, держась ногами и руками за неровности лестницы. Мальчик старался не рухнуть, сойти без царапин, а, встав на каменное дно, испугал жучков и сверчков. Пока он приходил в себя, иерофанты завалили деревянной решёткой дыру. Через решётку проникало немного света. И на это око глядел немигающим взглядом царь – сидя в круглой глубине – нагой и беспомощный, пока не обрушился на него поток крови жертвенного быка, подвешенного над дырой с перерезанным горлом. Мильк застыл от испуга.

– Я Величество! – воскликнул он, удивляясь простоте тайного ритуала.

Мог ли мальчик – это осознать? Имя, которое молитвенно пропел иерофант, было известно во всём мире, и оно во всём объёме являлось уже им. Мог ли мальчик остаться равнодушным к этому имени? Иные слова молитвы, такие как «Владыка Правды – Солнце» или «Эшмун – доволен», были понятны Мильку, но такое изречение слов, как «Он идёт к своей судьбе», должно было напомнить о предначертанной ему судьбе. И мальчик вкладывал в Величество такой высокий смысл, связывал с ним такое великолепие, каким потрясало оно его в действительности. Начертанное в золоченом кольце его настоящее имя – осенённое соколиными крыльями – прикреплялось к стене в конце теряющегося в вечности ряда имён, обведённых такими же кольцами и каждое, из которых говорило о мальчике. Мильк теперь унаследовал такой священный блеск, такое величие, требовавшее поклонение, что взволнованность его нетрудно было понять. Испытывал он, однако, и страх, ужас и ещё комплекс каких-то чувств, всё это охватывало его всего, все его места и члены, как охватывало и каждого сожжённого мальчика. Страх был упрямым чувством, и чувства эти шли и шли из той же исторической дали, что и мысль о едином владыке. Мильк попытался исправить первое ощущение: презрение к земному величию – во имя Бога, – против земного бытия. Вот, что побудило мальчика повторить свой возглас:

– Я Величество! – сказал он, но теперь, как простое утверждение.

– Вы Величество, благодаря которому велик Великий Дом, в котором находитесь, – ответил иерофант.

Многое узнал Мильк в тот миг на дне ямы.