Открыл он глаза уже в сумерках, зевнул, покачал головой - поесть бы не мешало! Но пока не время и не место. Надо вырезать палку, прочесать пальцами непривычно короткие волосы, поправить нитку на шее, помещая знак чаши точно меж ключиц.
- До университета и обратно, - еще раз предупредил себя сын вождя, в мыслях уже мечтающий повидать и замок герцога, и столицу страны, и корабельные верфи.
От башмаков, вздыхая и виновато пожимая плечами, пришлось отказаться на второй сотне шагов. Они скрипели, нещадно терли и оставляли следы. Ичивари повесил их на палку и зашагал шире, увереннее. Потом вспомнил о сорока милях, попробовал эти мили перевести в километры.
До прихода бледных махиги вымеряли расстояние пешими переходами. Люди моря знали несколько мер, чаще всего фермеры зеленого мира упоминали принятую на севере их прежней родины, привычную для 'исконных тагоррийцев', как себя порой звали старики, тем отделяя от южан-шамхаров. И расстояние они вымеряют не по-южному, в лье, а на сакрийский лад - в милях. Перенять способ учета длины от бледных не пожелал в зеленом мире никто, зачем свои земли вымерять так, словно они - колония, собственность захватчика? Дикость и неточность пеших переходов для нового времени мало годилась. Махиги задумались...
Понятие 'to metrov', происходящее из древнейшего языка, оказалось крепко сидящим в памяти одного из фермеров, у которого долго жил настоящий профессор, поправляя бычьей кровью свое чахлое здоровье. Профессор городил малопонятное о каком-то 'ускорении' и еще о качании маятника. В деревне профессору было скучно, и он охотно излагал свои мысли единственному любознательному слушателю - тогда фермер был еще ребенком и впитывал все новое охотно. Гость говорил и говорил, пояснял с усердием, рисовал картинки, а малыш запомнил, как умеют помнить только дети, до последней линии - пусть иной раз не понимая ни единого штриха. Однако и в старости он нарисовал без существенных ошибок то, что видел однажды, передал листки деду Магуру. Еще фермер сказал, что никому в университете бледных идея не пришлась по душе. И что профессор вздыхал: еще не время... Желание быть впереди бледных во внедрении важного и умного стало последним доводом в пользу метра - и слово прижилось. Маятник сделали, метр по его качанию разметили, потом вычислили десиметр, обычно определяемый приблизительно в шагах. Стометр чаще всего оценивали на глаз. А для карт и изображения границ понадобился уже и километр, слово придумал дед Магур, большой поклонник чужого древнего языка, корни которого он выискивал во многих словах тагоррийцев и сакров...
Вспоминая и улыбаясь, Ичивари довольно быстро перевел мили в привычные километры - больше шестидесяти их до дороги - покачал головой и заторопился. Оказаться на рассвете в полях, эдаким пугалом в старой рубахе среди голого места - нехорошо. Если он страждущий, его место близ каменной дороги. Там и надо провести день. Прячась, рассматривая путников и выдумывая удобный способ купить еду. Потому что у бледных еду не добывают сами, а именно покупают. Готовую. Просить же не принято, это называется нищенство. Непонятно... Дома любой охотник, заглянувший в селение, будет накормлен первой же хозяйкой, как можно иначе? Верно ведь и обратное, он поделится добычей, шагнув под гостеприимный кров...
- Разберусь, - еще раз утешил себя Ичивари, укрепляя на миг пошатнувшуюся уверенность в том, что он прав, покидая лес.
День, проведенный у обочины, в удобной заросли пыльного кустарника, доказал: жизнь в мире бледных не так уж и сложна. Устроена совсем иначе, но поддается изучению. Людей тут невероятно много, они идут и едут, поднимая облака пыли и создавая грохот и шум, распугивающие живность по всей округе. Они говорят в полный голос, не слушая лес и не подставляя лицо ветру. Путники в большинстве - замкнутые в себе люди, постоянно глядящие под ноги, сутулые. Еще тагоррийцы редко улыбаются и неохотно заговаривают с незнакомцами. Двум служителям ордена кланялись в ноги, от верховых шарахались, ограждая себя знаком света и испуганно щурясь. Шли все больше по обочинке, оставляя середину дороги телегам и красивым повозкам, один вид которых вызывал у Ичивари восторг. А лошади... Конечно, не было ни одной, равной в красоте Шагари. Нарядных, с узорной шкурой в пятнах света, вообще почти и не встречалось. Видимо, лучших увезли на зеленый берег, - решил для самого себя Ичивари, гордясь счастливым жеребцом народа махигов. Но встречались тут рослые кони с приятной внешностью, пышногривые, ухоженные и мощные. Даже воин хакка со сложением Гимбы мог бы подобрать коня на этом берегу, - осознал сын вождя, охая и провожая взглядом темного, как ночь, огромного жеребца. Тот ставил ноги уверенно, брякая по камням звучно, и тянул тяжеленную повозку, по одному своему виду несдвигаемую с места. Вся повозка была черная, похожая на огромный ящик, щедро окованный медью. Коня сопровождали вооруженные люди, три десятка. Видимо, столь славная лошадь делала важное и ответственное дело.
