«Сойдя на берег, я ступил на мостовые Одессы, и впервые после долгого-долгого перерыва, наконец, почувствовал себя совсем как дома. По виду Одесса точь-в-точь американский город: красивые широкие улицы, да к тому же прямые; невысокие дома (в два-три этажа) – просторные, опрятные, без всяких причудливых украшений; вдоль тротуаров наша белая акация; деловая суета на улицах и в лавках; торопливые пешеходы; дома и всё вокруг новенькое с иголочки, что так привычно нашему глазу; и даже густое облако пыли окутало нас словно привет с милой нашему сердцу родины, – так что мы едва не пролили благодарную слезу, едва удержались от крепкого словца, как то освящено добрым американским обычаем. Куда ни погляди, вправо, влево, – везде перед нами Америка!»6
«Все сняли шляпы, и консул заставил царя выслушать наш адрес. Он стерпел это, не поморщившись, затем взял нашу нескладную бумагу и передал её одному из высших офицеров для отправки её в архив, а может быть и в печку. Он поблагодарил нас за адрес и сказал, что ему очень приятно познакомиться с нами, особенно потому, что Россию и Соединенные Штаты связывают узы дружбы. Императрица сказала, что в России любят американцев, и она надеется, что в Америке тоже любят русских. Вот и все речи, какие были тут произнесены, и я рекомендую их как образец краткости и простоты…»1
В этом сборнике чрезвычайно метких, остроумных путевых заметок Марк Твен показывает себя как 100-процентный WASP8 – достаётся от него и католикам, и индейцам, и Италии, и португальским землям, а в особенности Османской империи:
«Очень бы я хотел, чтобы Европа позволила России слегка потрепать турков, – не сильно, но настолько, чтобы нелегко было отыскать Турцию без помощи водолазов или магов с волшебной палочкой»9, – пишет Марк Твен.
Тем ценнее то сердечное отношение, что он демонстрирует по отношению к России. Очевидно, что подобное ощущение близости мировоззрений было присуще множеству представителей просвещённого класса (сегодня особи с BLM головного мозга называют их эксплуататорами) по обе стороны океана. Это подтверждают и воспоминания русского дипломата Василия Николаевича Штрандтмана, который в июле 1914 года, перед самым началом Мировой войны совершенно неожиданно оказался и. о. русского посланника в Белграде. Вот что Василий Николаевич писал на склоне лет, вспоминая предвоенный дипломатический Белград:
«Североамериканский посланник в Бухаресте Джексон был аккредитован при сербском правительстве. Когда он изредка появлялся в Белграде, внимание его к Гартвигу (Русский посланник Николай Генрихович Гартвиг, скончался от сердечного приступа при загадочных обстоятельствах в здании Австро-Венгерской дипломатической миссии 10 июля 1914 года. – И.Г!) всем бросалось в глаза. Для нас это было легко понятно, ибо симпатии России к Северо-Американским Соединённым Штатам издавна укоренились в главных линиях российской иностранной политики»10.
