Редкие прохожие, напуганные горящими габаритами не частых здесь автомобилей, заранее переходили на другую сторону улицы или ныряли в подворотни: опыт подсказывал им, что лучше не проходить мимо сплочённой группы людей. Чревато. Законы выживания в гетто.
– Вот то, с облупившимся фасадом, гватемальское здание, – Клод вполголоса комментировал окружающий постапокалиптический пейзаж, – а во-он то – сальвадорское.
Вокруг одиноко стоящей восьмиэтажной когда-то офисной башни сновали какие-то юркие тени, слабо заметные в отсветах яркого фонаря над входом, подходы к которому были перекрыты мешками с песком, наваленными полукругом.
Где-то вдалеке гремела музыка «ранчеро», слышались азартные возгласы и крики разочарования.
Ави свёл брови:
– Что это там? Вряд ли соседи в бейсбол играют, как думаешь?
Клод напряг слух, на мгновение задумался, потом взмахнул указательным пальцем:
– Тут за углом, – Клод указал в сторону переулка, где вдоль тротуара стояли стволы облезших, полузасохших де-вевьев с прибитыми к ним козьими головами, – мексиканские colonias. Наверняка, петушиные бои, они обожают их.
– Это как смешивать масло и воду, – задумчиво протянул Ави, когда они прошли ещё сотню ярдов.
– Вы о чём, сэр?
– Я говорю, что мы не можем жить вместе с ними… Я уже и забыл каково это… Эти ощущения от прогулки по мегаполису… Помню, как наши люди бежали из больших городов в начале века, стыдливо объясняя свой переезд в пригороды, а потом ещё дальше – в сельскую местность, криминальной обстановкой и плохими школами – всё, что угодно, лишь бы не называть вещи своими именами, причём не только вслух, но даже самим себе…
Он замолчал… Дальше шагали в тишине. Через несколько минут среди тёмных, изломанных граней полумёртвых зданий, обрамлявших заросшую металлоломом Вашингтон-стрит, проступил контур величественного, мрачного Холи-Кросс.
– Да-а, давненько я всё же в город не выбирался… – протянул Ави, когда они уже подходили к собору.
Укутанный тенями массивный готический Холи-Кросс был окружён забором из сетки-рабицы, поверх которой была щедро намотана спираль колючей проволоки. По углам периметра стояли столбы с мощными прожекторами, направленными вдоль забора. Каждые десять ярдов на сетке были прикреплены грозные предупреждения, напечатанные на жестяных табличках лимонного цвета, а поверх них краской из баллончика был намалёван размашистый нечитаемый тэг.
Ави провёл набалдашником трости по ячейкам сетчатой ограды, вызвав металлический скрежет, от которого у Клода заломило зубы, как в кресле у стоматолога, и сказал:
– М-да… Серьёзно, – сказал Ави. – Жаль, помогает только от бродячих собак. Граффити – оберег, – он стукнул тростью по лимонной табличке, – вот самый серьёзный элемент защиты. Смотрите, мистер Сантклауд, – Ави обернулся к Клоду, – когда-то талантливый архитектор Патрик Кили спроектировал Холи-Кросс столь величественным, буквально нависающим над окрестностями, чтобы показать доминировавшим тогда в Бостоне протестантам, что католики в Саут-энде всерьёз и надолго, а теперь эта громадина, это воплощение Римско-Католической мощи в камне и в паутине из колючей проволоки выглядит крайне уязвимым, словно взятым в плен и связанным…
Они подошли к калитке в заборе. Сверху нависала видеокамера в цельнометаллическом антивандальном корпусе, модель устаревшая, но с высоким классом защиты. Сопровождение, до этого державшееся поближе к охраняемым Ави и Клоду, на почтительном расстоянии, рассредоточилось вокруг собора. Машины встали по углам, наискосок перекрыв доступ к калитке. Ави позвонил в электрический звонок, камера тут же с механическим жужжанием ожила и уставилась объективом прямо ему в лицо. Вскоре, откуда-то из боковой двери собора, появился сухой подвижный священник, в накинутом на сутану плаще, и поспешил к калитке.
– Мистер Фридман, она уже здесь, – сказал он вместо приветствия.
Священник был явно взволнован и одновременно рад появлению гостей.
Ави кивнул и сказал своему спутнику:
– Клод, познакомься, это – отец Патрик О’Коннелл, наш искренний друг и очень мужественный человек, – и тут же отрекомендовал Клода, – святой отец, этого смелого молодого человека зовут Клод Сантклауд, он друг нашего дела, патриот и добрый католик.
Священник скользнул взглядом по смутившемуся Клоду и в его глубоко посаженных, спрятавшихся под кустистыми бровями, глазах мелькнула искорка радушия и симпатии:
– Мне всегда очень приятно, мистер Сантклауд, видеть новые лица, особенно молодые. Это укрепляет мою веру. Из французов выходят очень хорошие католики. Вы ведь француз?
Клод был смущён, но быстро собрался и ответил:
– Я родился в Канаде, но в франкофонной её части, в Квебеке, так что в некотором роде да, француз.
Мужчины пожали друг другу руки, после чего все вместе двинулись в сторону собора, где отец О’Коннелл провёл их в свой кабинет в глубине здания. В комнате их ожидала грузная, коротко стриженая дама средних лет, сидящая в кресле с неестественно прямой спиной и зажжённой сигаретой в руке.