Старушка насыпала сухой корм в миску и, держась за поясницу, с тяжёлым вздохом разогнулась, после чего отправила опустевшую упаковку в переполненное мусорное ведро. Пушистая Марыся лениво выплыла из комнаты, со слабым мурчанием потёрлась о ногу хозяйки и уткнулась мордочкой в горку разноцветных сухариков. Убедившись, что кошка не воротит привередливо нос, что бывало за ней уже неоднократно замечено, а, облизываясь, похрустывает своим завтраком, Агнешка Грабовски взяла в руки фланелевую тряпицу и принялась смахивать пыль с фотографий, густо развешенных по потёртым стенам выцветшей муниципальной квартиры.
Она жила по давно заведённому распорядку одинокой пожилой женщины, и ежедневный ритуал протирания пыли занимал едва ли не главное место в её дневном расписании, чётком, как работа механизма пузатого алого будильника, красовавшегося на полке.
Пожелтевшие фотографии в старомодных рамках, россыпью покрывавшие стены, наполняли её смыслом, давали заряд бодрости на несколько часов вперёд, оживляя костенеющие и постепенно стирающиеся воспоминания. Обстоятельный дедовский хутор на Волыни, где она никогда не была, пышное венчание в польском костёле под Нью-Йорком её родителей – Ядвиги и Роберта, а вот и её свадьба с рыжим весельчаком Патриком, которого и след простыл спустя несколько месяцев после той убойной вечеринки. Тут её пухляшу Гжегошу три годика, а здесь он уже шестнадцатилетний рядом со своим первым, собственноручно собранным, развалюхой-«Харлеем» блестит белозубой улыбкой, как начищенный четвертак. А в середине стены висит выцветший парадный портрет её отца. В форме поручика Армии Крайовой на фоне изумрудных английских газонов молодой Роберт Грабовски в залихватски заломленной фуражке с орлом на кокарде, широко расставив ноги и заведя руки за спину, стоял рядом с развивающимся польским стягом. Тысяча девятьсот сорок четвёртый… Генерал Бур отправил своего адъютанта из пылающей безнадёжным восстанием Варшавы с донесением Правительству Сикорского в Лондон. Поручик Грабовски чудом избежал гибели и плена, просочился сквозь все кордоны из осаждённого города и, добравшись до лесного аэродрома АК[115], был подхвачен бортом RAF[116], который и вывез его в Британию. Он доставил секретный пакет и был награждён, но возвращаться ему было уже некуда – изнемогающая Варшава капитулировала. Так и выжил, а через несколько лет оказался за океаном. В Европе у него никого и ничего не осталось. Родительский хутор на Волыни в конце войны сожгли каратели из УПА[117], зачищавшие «Кресы Сходни» от поляков, а потом сердце гордой шляхты – Волынь – и вовсе отторгли от Польши, сделав частью Червоной Украины.
Закончив с фотографиями, пани Агнешка ещё раз полюбовалась дорогими ей лицами и переключилась на хрусталь, теснившийся на этажерке в простенке между окнами. Дотронувшись до первого фужера, она тут же ощутила лёгкую вибрацию, подошла к окну, отодвинула обычно занавешенную тяжёлую штору, нацепила на нос болтавшиеся на груди массивные очки с толстыми линзами и с опаской выглянула на улицу.
Из приоткрытого ею окна с порывами свежего воздуха в квартиру ворвался рёв сотен, а может быть даже тысяч двигателей – стальная лава катила по разбитой проезжей части, почти отвыкшей от дорожного движения. Рычащие байки, юркие багги, фургоны и внедорожники полностью заполнили обычно пустынную улицу, и над каждым развевались флаги, множество флагов, целая разноцветная яркая река, казалось, вышла из берегов и затопила унылый серый Бостон.
Стяги Конфедерации и звёздно-полосатые флаги, Святые Георгии и скандинавские кресты, славянские триколоры и тробойки, множество ирландских знамён с трилистником, а в самом центре этой колонны… – красно-белое полотнище с золотым орлом! Польский флаг развевался на здоровенном трёхколёсном байке. А за рулём этого стального чудовища сидел её Гжегош! Она ахнула, схватилась за сердце. Какой он всё-таки уже взрослый… Да, это он, точно он! Она прищурилась. Нет, ей не показалось, это именно Гжегош. Когда же он был у неё в прошлый раз? В прошлое, нет, уже в позапрошлое Рождество. Как летит время…