За дверью отчетливо заскрипели зубами, сразу же шум легкой борьбы, а затем успокаивающий всех и вся голос Ходжаева:
— Уймись, Арсенчик, он не со зла!
— Он у меня еще попляшет, армянская морда! — не успокаивался холуй, в голосе которого уже ощутимо скрежетал акцент.
— Спокойней, спокойней, Арсенчик! И учти: во мне одна восьмая крови — армянская, — с едва уловимой угрозой завершил миротворческую свою миссию Ходжаев и открыл дверь.
— Ходжикян! — подтверждая частичную принадлежность визави к армянскому народу, приветствовал его Казарян.
— Казаров! — обрадовался возможности исковеркать фамилию гостя Ходжаев. Довольные каждый самим собой, они обнялись, похлопали друг друга по спинам и расцепились, наконец.
Казарян огляделся. У вешалки, роскошной вешалки-гардероба стоял рослый кавказский качок — сверкал глазами и тряс губами. Казарян, на ходу снимая плащ, направился к вешалке. Качок стоял, как приколоченный к полу. Казарян, стараясь не задеть его, повесил плащ, двумя руками пригладил свою прическу и вдруг неуловимым коротким движением нанес кованым башмаком страшный удар по левой голени кавказца. Ничего не понимая от дикой шоковой боли, кавказец медленно сгибался, когда Казарян ударил его правой в солнечное сплетение. Качок уже не сгибался, он теперь сломался надвое. Казарян схватил его за волосы и ударил его голову об резко идущее вверх свое колено. За волосы же с трудом отбросил в сторону.
Ходжаев задумчиво наблюдал за этой операцией. По завершении ее подумал немного, разглядывая находящегося в отключке телохранителя, и твердо решил:
— Ты прав, Рома. За неуважение, за невоспитанность надо наказывать. — Они вдвоем ждали, когда молодой человек откроет глаза. Он открыл их минуты через две, а еще секунд через двадцать взгляд этих глаз приобрел некоторую осмысленность. Теперь он мог кое-что понять (из элементарных вещей), и поэтому Казарян объяснил ему:
— Я — не армянская морда. Я — пожилой, уважаемый многими неплохими людьми человек, который повидал на своем веку многое. В том числе и таких бакланов, как ты. Запомни это, каратист.
Баклан-каратист смотрел на Ходжаева, который сочувственно заметил:
— Никогда не выскакивай, не спросясь, Арсенчик. Встань и умойся, — и уже Казаряну: — Прошу, Ромочка.
И ручкой, эдак с вывертом изобразил приглашающий жест вообще и ко всему: входи, пользуйся, бери! Казарян осмотрел извивающийся коридор со многими дверями и полюбопытствовал:
— У тебя музыкальная комната есть?
— У меня все есть, как в Греции.
— Вот туда и пойдем. А ты еще и грек, оказывается?
— Был одно время. — Признался Ходжаев, увидев, что каратист, пошатываясь, направился в ванную, распорядился ему вслед: — Умоешься, слегка очухаешься — нам выпить в студию принесешь.
И впрямь студия, звукозаписывающая студия с новейшим оборудованием.
— Включи чего-нибудь погромче, — попросил Казарян, взял в обе руки по стулу и поставил их рядом с большим динамиком. Ходжаев поиграл на клавиатуре пульта, и понеслась Мадонна. Вкусы у кандидата искусствоведения были примитивные. Кандидат еще что-то поправил на пульте, убедился, что все в порядке, и направился к Казаряну и двум стульям. Уселись.
— Следовательно, ты считаешь, что меня слушают, — констатировал догадливый Ходжаев.
— Вероятнее всего, Ленчик.
— А почему, как думаешь?
— Потому что ты на них работаешь.
Мадонна сексуально визжала. Ходжаев, мутно глядя на Казаряна, подмычал мелодии, не стесняясь, энергично поковырялся в носу и, естественно, хорошо подумав во время свершения перечисленных актов, спросил:
— Считаешь, что я в Конторе служу?
— Для такого вопроса ты слишком много думал. Значит, ты думал о другом, Ленчик. Темнить собираешься?
— Сейчас я никому не служу, — цинично (не отрицая, что служил когда надо и кому надо) признался Ходжаев, а далее продолжил уже о другом: — Времени совсем нет, понимаешь, Ромочка? Игорный бизнес, оказывается, непростая штука. Кручусь, как белка в колесе, по восемнадцать часов в сутки.
— А с дамочками как? — тоже о другом спросил Казарян.
— С дамочками туго. Забыл, как это делается.
— И не вспомнил, когда к тебе Татьяна Горошкина явилась?
— Так. — Выпучив от сосредоточенности глаза, бессмысленно изрек Ходжаев и повторил: — Так… что ты знаешь, Рома?
— Я разбежался и тебе все сказал. Мы еще с тобой долго-долго говорить должны. Предварительно. Будем говорить, Ленчик?
Мадонна завопила о другом. Шелковое покрытие динамика аж слегка шевелилось от этих воплей. Ходжаев думал. Подумав, ответил вопросом же:
— Есть ли смысл в этом разговоре?
— Твой вопрос, как я полагаю, надо понимать так: «Что я буду с этого иметь?» Отвечаю: полезную для тебя информацию.
На этот раз времени на размышления у Ходжаева оказалось намного больше: от дверей Арсенчик катил сервировочный столик с бутылкой виски, чашей со льдом и тарелкой с соленым миндалем.
— Прошу вас, — вежливо предложил он выпивку, уже подкатив столик.
— Спасибо, — машинально поблагодарил Казарян.
— Я все запомнил, дорогой гость, — в ответ сказал Арсенчик.
— Он меня пугает? — удивленно поинтересовался Казарян у Ходжаева.
