Я, Александр Иванович, пришел к выводу, что обе версии — версия о самоубийстве Горошкина и версия о самоубийстве вдовы, основаны на примитивных внешних фактах и не выдерживают серьезной критики. Я уверен, что это убийства, замаскированные под самоубийства.
Демидов, наконец, откинулся на спинку скамьи, давая понять, что монолог завершен. Лихо завершен, на самой высокой ноте. Смирнов даванул мгновенного косяка на демидовский профиль: надеялся поймать в послемонологовой расслабке неконтролируемые эмоции. Но профиль был тверд — и только. Тогда Смирнов задал ничего не значащий вопрос:
— И что же ты со своей уверенностью собираешься делать?
— Вот я и хочу с вами посоветоваться.
— Валюта, — уважительно произнес Смирнов. — Тут не зацепишься рапортом о незаконности передачи, это, действительно, их дело. Рапорт по собственному начальству — сам понимаешь, акт если не бессмысленный, то мало что дающий и, во всяком случае, чрезвычайно опасный для тебя, Демидов. Так что дыши в сторону и помалкивай.
— Не могу молчать!
— Ишь ты, Лев Толстой, — прокомментировал темпераментное заявление Смирнов, теперь в открытую изучая решительный демидовский профиль. — Кричать, следовательно, собираешься?
— Не знаю, — вдруг увял Демидов. — Но ведь надо, чтобы кто-нибудь узнал!
— Вот я узнал и что? — задумчиво заметил Смирнов.
— Александр Иванович, у вас в российском руководстве концов нет? — отчаянно поинтересовался Демидов. — Может, они чего-нибудь могут?
— Они чего-нибудь могут, — подтвердил Смирнов. — Но концов у меня нет.
— А если я сам туда пойду? Только к кому…
— Так ты считаешь, что эти фальшивые самоубийства, на самом деле политические убийства, — не спросил, констатировал Смирнов.
— Считаю, — без колебаний рубанул Демидов.
— А как твой начальник Леня Махов ко всему этому относится?
— Да никак. Передал дела и все. Баба с возу — кобыле легче.
— Как тебя зовут? А то я все Демидов да Демидов…
— Владимир Игнатьевич. Володя.
— Не суетись, Володя. Я постараюсь тебе помочь.
— Спасибо, Александр Иванович. — Демидов встал.
— Пока не знаю за что, — продолжая сидеть, заметил Смирнов. — Завтра, то есть сегодня, часикам к восьми вечера подойди сюда ко мне.
— Спасибо еще раз и до свидания, — уже убегая, прокричал Демидов.
Ушел Демидов, ушел. Не зная зачем, Смирнов, сильнее обычного хромая, спустился по переулку к Москве-реке. С опаской перейдя неширокую проезжую часть, он подошел к парапету и облокотился о него.
Слева — стрелка с «Красным Октябрем», справа — складское помещение новой картинной галереи, перед и вверху — тревожащее, — будто в кровавых потеках — бывшее пристанище самых высоких партийных боссов.
Бесшумно и незаметно подплыла и стала, свободно скользя по воде, проплывать мимо самоходная баржа. Освещенная светом из раскрытой двери рубки женщина в белом вешала белье на невидимые веревки. В рубке громко и грубо рассмеялся мужчина. «Ты что, Вась?» — спросила женщина. — «Да так, Семеныча вспомнил», — ответил мужской голос, заметно отдаляясь от Смирнова. Самоходка собиралась проплыть под Крымским мостом.
От тоски и страха недалекой смерти сжалось сердце.
Продолжение магнитофонной записи разговора в кафе на Маросейке.
В большом, обшитом светлым деревом кабинете человек в хорошем английском пиджаке встал из-за обширного письменного стола, выключил магнитофон, стоящий на маленьком столике, и спросил у собеседника, свободно развалившегося в кожаном кресле:
— Ну и что тебе дало вторичное прослушивание?
