— Все согласны с Алькиным резюме? — спросил Смирнов и осмотрел своих бойцов. Бойцы согласно покивали. — Ну, с почином нас. Первые реальные результаты расследования. До конца развернуть пустышку — это тоже результат. И в добавок — Алуся.
— Моя старенькая и вдруг совсем новенькая Алуся, — мечтательно вспомнил о любимой Кузьминский. И не удержался, повторил заразительный казарянский куплет. — Ах, эти девушки в трико, так сердце ранят глубоко!
С давних пор они полюбили существовать в этом казенном доме ночами. И революционные, и послереволюционные, и пятилеточные, и военные, и оттепельные и застойные, и перестроечные, они размышляли и действовали в ночи, когда ординарный обывательский мир, управляемый животными инстинктами, беззаботно и бессмысленно спал.
Англичанин Женя, лицо которого частично (челюсть и рот) было освещено строгой, удобной и дорогой настольной лампой, сидел за письменным столом, рассматривая, видимо, свои нежные руки, лежавшие на ослепительно яркой лужайке столешницы. Настольная лампа ныне была единственным источником света в громадном кабинете, и поэтому силуэт плейбоя Димы еле просматривался на фоне деревянной панели стены, вдоль которой плейбой прохаживался.
— Почти с нулевым допуском можно предположить, что Смирнов стопроцентно вычислил так называемый светский круг Курдюмова, — сделал окончательный вывод Англичанин и указательным пальцем правой руки волчком раскрутил на сверкающем зеленом сукне сверкающее автоматическое золотое перо.
Плейбой, привлеченный необычным сверканием, приблизился к письменному столу и стал видным — в изящном и легком двубортном костюме, в ярком, по нынешней моде, галстуке.
— Вычисляют теоретики, — сказал он. — Пропустил сквозь сито, отсчитал возможных, обнюхал подходящих, безошибочно определил тех, кого надо, и пошел копать лисьи норы. Фокстерьер, чистый фокстерьер!
— Мастер, — поправил плейбоя Англичанин. — Маэстро. А наши вожди вот таких пораньше, с глаз долой, на пенсию! Их что, вождей-то наших, человеческое уменье раздражало, а, Дима?
— Ага, — подтвердил Дима. — Особенно когда это уменье и не пряталось, а показывалось: делается все это вот так, вот так и вот эдак. Когда профессионал таким образом расскажет и покажет, вождю обидно становится: ясно все, вроде просто и остроумно, а он, вождь, и не допер. Раз не допер, значит, тот, кто проделал все это, вождя перестает уважать. А если вождя не уважают, он уже не вождь вовсе. И тут же приказ: не уважающего — с глаз долой.
— А мы? — спросил Женя.
— Что мы?
— Как мы уцелели?
— Мы-то… — плейбой улыбнулся мечтательно. — У нас тайна, Женя, тайна ужасная, тайна прекрасная, тайна вдохновляющая, тайна содрогающая, тайна направляющая. Мы не люди, Женя, мы лишь медиумы, инструмент, через который вожди знакомятся с подходящей в данный момент тайной. Инструмент этот доносит до вождей тайну, и они, обладая ею, становятся над толпой простых смертных, как Боги.
— Хорошо мы жили, а Дима? — спросил Англичанин.
— Хорошо-то, хорошо, да ничего хорошего, как пела когда-то Алла Борисовна Пугачева, — ответил неопределенностью плейбой.
— А сейчас лучше? — допытывался Англичанин.
— Проще.
— Угу, — согласился Англичанин Женя. — По простому решили: в ближайший понедельник я из этого кабинета выметаюсь.
— Иди ты, Женька! — искренне удивился плейбой, вмиг потеряв европейский лоск. — Столковались, значица, подлюги!
— Столковались. Обидно, конечно, в кабинет без комнаты отдыха переезжать, но что поделаешь… Дела-то остаются за нами. — Англичанин, решив покончить с лирикой окончательно, кнопкой на столе включил общее освещение, тем самым обозначив начало деловых переговоров. — Что делать нам с так называемым светским кругом?
— Краснов, актрисочки, Алуся наша всем любезная, Пантелеев с Прутниковым — пустые номера. Пусть твой фокстерьер копает до усрачки.
— Федоров?
— Наплевать и забыть. Он даже полезен, потому что много времени у них отнимает. Опасен — Савкин!
— На заметке, — отметил Англичанин Женя. — Как по твоему ведомству? Как Зверев?
— В порядке. И не более. Пусть пока действует.
— А он хорошо действует, Дима? Правда?
— Нравится он тебе.
— Ага. Люблю интеллигентов.
— Простите, я очень жалею старушек. Но это единственный мой недостаток, — продекламировал ни к селу ни к городу плейбой.
— Это откуда?
— Из Светлова, Женечка, из замечательного советского поэта Михаила Светлова.
— А я уже подумал, что это у тебя такой единственный недостаток. Хотя твердо знаю, что такого недостатка у тебя быть не может.
— Это я-то не жалею старушек?
— Ты никого не жалеешь, Дима.
— Кстати, как и ты, Женя.
