День, когда Бога не стало полностью

Когда баклажки наполнились, футболка Жени вымокла на спине. Он вынес пятилитровки из каморки, выключил в ней свет и плотно закрыл дверь. Марине вдруг захотелось, чтобы он не уходил. Остаться сейчас наедине с мыслями казалось самым страшным. Но Женя молча обулся и вышел из кухни. Марина проследовала за ним. Она смотрела на мокрое пятно на футболке и думала, что бы такое сказать, чтобы он снова на нее посмотрел. Ничего не придумала. Женя уже открыл калитку, вышел и молча закрыл. Марина глубоко вдохнула и снова открыла.

– Катя уехала, – крикнула она ему в спину.

Женя не обернулся.

– Сказала, что ты трус.

Она крикнула это громче, чем планировала, вбежала во двор и захлопнула за собой калитку. Зачем-то закрыла на засов.

– Господи, Господи, Господи.

Марина не знала, о чем просить Бога. Но ей очень хотелось, чтобы тяжесть, что сдавливала внутренности, ослабла. Почему в бабушкином молитвослове нет ни одной молитвы от тяжести на душе?

Она затеплила лампадку и смотрела на красный свет. Прочитала шепотом «Отче наш» три раза и погасила огонь.

Дождавшись бабушку, Марина отчиталась о деле и ушла к себе. Мокрое письмо положила в ящик стола. Вдруг стало неинтересно. Достала ксерокопии с занятия по английскому и начала вслух читать слова, стараясь повторять произношение, с каким говорил Хаггард. Катя советовала больше с ними общаться. Или как она писала? Марина потянулась за письмом, но передумала. Задвинула с грохотом ящик. Катя ей больше не может указывать. Пусть сидит в своем Казахстане со скучным будущим мужем. Почему-то Игорь представлялся именно скучным. И, зная Катю, Марина удивлялась каждый раз, слушая рассказы про их свидания. Он как-то приехал к ее дому на белом коне и привез сто роз. Катя считала это романтичным. Интересно, Саша ей хоть одну розу подарил? Марина знала ответ.

Она повторяла и повторяла слова, хотела выучить их, чтобы на уроке не отмалчиваться, а говорить. Но слова вылетали из памяти. Почему написано одно, а произносится совсем другое. Марина злилась, не понимала, зачем нужны артикли, зачем столько времен, откуда взялись неправильные глаголы. На листках этого не было, но она вспомнила столбики со словами на последних страницах школьного учебника и то, как их Анна Николаевна заставляет учить. И если нужно назвать третью форму глагола «быть», Марина сначала вспоминает первые две: би, воз, ве, бин. Нелепость.

На уроке было больше людей, чем в прошлый раз. Несколько учеников обступили Хаггарда и говорили с ним на английском. Марина села у окна, что выходило на внутренний двор с большим железным мусорным жбаном. Она не могла конкурировать за внимание с теми, кто говорит, поэтому делала вид, что увлеченно смотрит на улицу.

– Хеллоу, Марина. – Хаггард присел на соседний стул. – Хау ар ю?

– Бывало и лучше.

– Кул! – воскликнул он. – Хей, гайс, хау ту сей «бывало и лучше».

– Ай воз бетер, – ответила девушка в первом ряду.

– Нот рилли.

– Айв бин бетер, – ответил умник.

– Грейт, Саша.

Марина вздрогнула. Умника звали Саша, и он ей уже не нравился.

– Сегодня мы рассмотрим паст патисипл.

«Приехали», – подумала Марина, но принялась аккуратно записывать за Хаггардом. Объяснения вдруг показались такими понятными. Ее мозг будто только и ждал, когда туда загрузится информация про третью форму глагола.

– Марина, хев ю бин ту Москоу?

– Ноу, ай хевент.

– Экселент!

И Хаггард улыбнулся так широко, что Марина почувствовала, как горят щеки. После занятия его снова обступили ученики, и Марине ничего не оставалось, как ускользнуть из класса.

– Марина, хау воз е дэй?

В холле старейшина Джонс тоже разговаривал со своей группой, которая никак не хотела расходиться.

– Гуд, сенк ю.

– Найс прононсиэшн.

Джонс тоже широко улыбнулся. Никакой он не рыжий. У него пшеничные волосы и зеленые глаза. Марина неопределенно кивнула и поспешила на темную лестницу, на первом этаже не горел свет. Она чувствовала, как пылают щеки и уши, и не хотела, чтобы кто-то это увидел.

Маршрутка, на удивление, оказалась полупустой. Марина села назад и уставилась в окно. Когда она вышла на своей остановке, на улице совсем стемнело. День стремился на убыль. Ей хотелось с кем-то поделиться, но с кем? Подруги больше нет. Мама? О маме не хотелось думать.

Она хотела пойти по длинной дороге, чтобы избежать Бутовой мастерской, но вспомнила, что больше нечего бояться. И хотя настрой был боевой, мимо двора, где горели прожекторы и звучала музыка, Марина почти бежала. Не хотелось бы встретиться с Бутом. Или с Женей. Ни с кем.

– Марин. – Кто-то едва слышно окликнул.

Марина прибавила шаг.

– Марин. – Голос прорезался.

Марина обернулась. Лена быстро шла к ней, виляя задом. «Как курица», – раздраженно подумала Марина.

– Покури со мной.

– Я не курю.

Из уголков обоих глаз, будто соревнуясь, скатились две слезы, оставив черные дорожки. Марину мало трогали эти слезы, но она согласилась. Лена повела ее на лавку у заброшенного дома. Было темно, и только красный огонек освещал бледную кожу Лены.

– Как Катя?

– Никак.

– Марин, мне так плохо.