– Не могу. – Голос у нее дрожал, как рука, поднимающая тяжелый груз. – Не могу, Эсбар. И не смогу никогда.
Она впервые в этом призналась. Та плотина, что она возводила – по кирпичику, день за днем, больше восемнадцати лет, – рассыпалась в пыль. Горе хлынуло в пустоту ее души, и оставалось лишь одно средство вернуться в себя. Канта протянула ей руку, предложила выход.
Снова ощутить его вес, почувствовать сжимающие ее палец крошечные пальчики. Он был теплый, мягкий, он крепко спал – и смеялся, смеялся в ее сновидении.
– Тува! – Эсбар, поняв, как та серьезна, встревожилась. – Даже если вопреки вероятности тот мальчик – сын твоего лона, он будет тебе чужим. Инис научил его поклоняться Обманщику. Что, если он отвергнет тебя как язычницу, как ведьму?
– Пускай отвергнет. Я буду знать, что он жив. Канта сказала, они были жестоки к нему, он все время плакал. А помнишь, какой был счастливый у нас? – Щеки ее стали мокрыми. – Я старалась. Столько лет старалась. И ты старалась меня утешить. Но сестра не должна прикипать к своей плоти. Она должна быть каменной. Это так трудно – столько лет быть камнем, делать вид, будто горе прошло, когда на самом деле я просто наросла вокруг дыры, оставленной во мне тем днем.
Эсбар смотрела на нее и молчала, в ее взгляде были боль, и гнев, и жалость, и любовь.
– Предательство, – прошептала Тунува. – Разве ты не хочешь выяснить, кто похитил у нас мальчика?
– Нет, Тунува. Я хочу, чтобы ты жила настоящим, со мной. Ты же знаешь, в этот раз я не смогу уйти с тобой. – Эсбар крепче сжала ее. – Нам предназначено было вместе встретить эту войну, как вместе мы сделали первые шаги по миру. Не покидай меня снова. Прошу.
Лишь раз в жизни Эсбар так молила ее – когда Тунува погрузилась в самую глубину горя, в ту ночь, которая так и тянулась до сих пор. Ей хотелось одного: чтобы та ночь закончилась.
«Прошу тебя, Тува, не сдавайся. – Эсбар встала перед ней на колени, сжала ее лицо, говорила сквозь слезы. – Пробейся ко мне, любимая, или мне придется уйти с тобой в темноту. Я не оставлю тебя одну в темноте».
– Я не могу иначе, – сказала Тунува, слезы капали с ее щек. – Прости, я не могу выпустить его из рук.
Никогда она не видела Эсбар такой опустошенной, потухшей, как в эту минуту.
– Вижу, мне тебя не остановить. Твое сердце там, как мое – в битве за обитель. – Она отвернулась. – Пусть эта чужачка уведет тебя в безнадежную погоню. Я тебя предупредила. Когда поймешь, что все было впустую, и сердце твое снова разобьется, я буду ждать здесь, с нашей семьей – чтобы напомнить, чем ты обладала и чего тебе показалось мало.
Предчувствие весны растопило наст. В другие, более добрые времена Вулф наслаждался бы инисской весной. Он любовался бы свежей зеленью деревьев и пестреющими в зарослях колокольчиками. Он бы собирал с Марой петрушку и чеснок, а птицы вили бы гнезда над их головами. Он бы, как в детстве, помогал отцу при окоте.
Только не в этом году. Озерный край притих, будто даже птицы предчувствовали беду – а может, и правда предчувствовали. Признаков чумы пока не было видно. Летний порт закрыли приказом регента. Вулф, не желая снова пробираться через протоки, повернул сначала к Мерроуворту, откуда еще выпускали иногда суда ловить рыбу в прибрежных водах и возить грузы вдоль берега – но не дальше того. Круглобокий челн доставил их мимо Торфяников в порт Королевы Линн. Сейчас они приближались к Дебрям и поместью на пороге леса.
Этот лес всегда наводил на него дрожь. А сегодня Вулф исполнился жгучей решимости.
– Чудная картина, – заметил Трит, вместе с ними подъезжая к Лангарту. – Хотя бы трубы дымят.
– Это не значит, что отец дома. – Вулф спешился. – Может, слуги топят.
– Суровой же должна казаться жизнь хротских вояк человеку, у которого имеются слуги, достойный Вулферт.
– А, брось язвить!
– Между прочим, как мне обращаться к вашему отцу? – осведомился Трит.
– Благородный Эдрик или барон Гленн, – ответила Мара. – А Па – благородный Манселл.
– А к вашему брату, наследнику?
– Роланд. Из вежливости можешь сказать «мастер Роланд», хотя Ролло не охотник до церемоний.
– Он, значит, просто Роланд. А Хелисента Исток, наследница Златбука, – дама Хелисента. Это как же так?
– Дама Хелисента – единственная дочь ярла. Наш отец барон, его титул ниже. И титул к его детям не переходит.
Трит понимающе кивнул:
– В Хроте все намного проще: или ты вождь, или нет.
Они не нашли никого в конюшне и сами поставили лошадей.
– Так что, – продолжал разговор Трит, – мы собираемся сказать вашему отцу, что будем подглядывать за главным человеком Иниса, проверяя, не язычник ли он?
Вулф потрепал своего конягу.
– Ты самую суть ухватил.
– А что такого, если человек почтит иной старый обычай, пока это не помеха его делу?
– Меня его вера не слишком волнует. Бардольт тоже был раньше язычником, – ответил Вулф. – Но я поклялся Эйнлеку и не могу уехать, оставив королеву Глориан в опасности. Ради нее я должен выяснить, что за человек наш регент.
– Ну и ладно. – Трит снял меховую шапку, пригладил волосы. – По мне, лучше здесь, чем в вашей угрюмой столице.
