День, когда пала ночь полностью

– Крыльев нет. Меня перенесут ветер и дождь. – Она крепко обняла подушку, напоминая себе о действительности. – Здесь, со мной, ты можешь говорить свободно, сестра. Мне тоже иногда хочется сбежать из собственного тела. Кажется, что оно делает меня слабее.

– Ты говорила о богах. Я решила, что ты божественная, не плотская. И все же, кажется, у тебя есть место в мире. Я как-то чувствую твое в нем присутствие – так же, как чувствую собственную руку. Это сон или не сон?

– Что есть мир, как не мимолетное видение, от которого всем нам однажды суждено пробудиться? – спросила Думаи.

– Наверное, я никогда так об этом не думала.

Думаи улыбнулась, уловив расцветающие чувства: воодушевление, понимание.

– Я чувствую тяжесть в твоих мыслях, – сказала ей другая. – Это страх?

– Может быть, не страх, но сомнение. Я сейчас в дальнем пути, ищу, от чего содрогается земля, но я оставила за спиной тех, кого люблю, и мне страшно за них. А когда я к ним вернусь, мне назначено носить корону, которая, боюсь, мне не по силам.

– Я завидую тебе, путешественница. Меня скоро запрут, мое тело мне больше не принадлежит. – Тень таяла в темноте. – Корона тяготит голову, и плоть тяготит тоже. Прими ее, если нет другого выбора, но не становись ее пленницей, сестра. Не теряй дующего в паруса ветра. Не обрекай себя на мою судьбу – не давай связать себя твоей же кровью, загнать в ловушку.

Думаи проснулась в просвеченной солнцем палатке. Никеи и Канифы не было. На этот раз она так продрогла, что от воспоминания о холоде ныла правая рука; сон уже ускользал.

Она схватила шкатулку с принадлежностями и записала обрывки сна. Великая императрица приучала ее записывать сны, если была такая возможность. Иные сны говорили о будущем. Лживые сны ткались из страхов. Этот покинул ее, не дав времени запечатлеть.

«Я завидую тебе, путешественница».

Думаи неловко клала штрихи записи, с трудом переводя язык сна на сейкинский.

«Не теряй ветра в парусах…»

Значит, не ошиблась, отправившись на север, в горы. Сон – тому доказательство.

– Маи…

Она подняла голову. Канифа.

– Опять сон? – спросил он, увидев кисть в ее руках.

– Да.

Думаи вернулась к записи, только чтобы обнаружить, что видение улетучилось из головы. Она в досаде отбросила лист.

– Нам надо лететь на Бразат. Фуртия перестала мне отвечать.

– Таугран тяжело ранил ее, – заметил Канифа.

– Если с ней беда, как мы попадем на гору?

– К подножию можно добраться верхом, только на это уйдет не одна неделя, – сказал Канифа. – Или можно дальше ехать с лакустринским двором, соправительница Йеккен не против. Мы движемся в нужную сторону.

Думаи кивнула.

– Если хочешь пить, я нашел родник.

Она накинула плащ и вышла с ним из палатки.

После налета змеев примерно половина лакустринских придворных покинула столицу по реке Шим. Остальные укрылись по домам. Из гавани города Тысячи Цветов разбегались рыбачьи лодки и колесные суда, уходили большей частью в Кенглим и Ксоту. Пожары уничтожили не меньше половины складов и житниц; по городу шептались о навеянной золотым змеем болезни, и все же тысячи людей предпочли остаться, быть может, в надежде, что змеи не вернутся.

Флот повернул на север от озера Долгих Дней, двинувшись по глубокому притоку к далекой излучине Великой Имперской долины, отделявшей горы Лакры от высокого хребта Виншан. Змеи оставили на земле черные раны, сгубили почти все листопадные деревья, по-новому расцвечивавшие землю при каждой смене времен года. Немногие уцелевшие стояли в розовой листве, пробившейся сквозь зимнюю белизну.