Пригибаясь к земле, он пробирался через подлесок. Отогнул в сторону ветку, и вот оно, место, которого он искал: прогалина между корявыми дубами и буками. Перед ними стояли небольшие деревья, отягощенные белыми цветами.
Боярышник. Его запрещали сажать со времен Святого, приказавшего выкорчевать все деревья. Что-то подсказало Вулфу, что здесь самое сердце Дебрей. Древнейшая часть, колыбель.
Два слоя памяти надвигались друг на друга, и оба были далекими – едва дотянуться. Пчелы и темный лес. Два лица, два голоса. Холодный и теплый свет.
Встряхнувшись, он приказал себе смотреть. Герцог Робарт оделся в зеленые ризы священнослужителя, набросил на плечи бурую шкуру пещерного медведя. А еще он был коронован цветами, и в венке виднелись прутики, оленьи рога, желуди. Он стоял перед тисом, древним, как сам Инис, – не меньше двенадцати обхватов толщиной. Тяжелые ветви его протянулись над прогалиной, и на них висели сотни соломенных фигур – одни походили на человека, другие на плетенки из жгутов или сложные узлы.
Благородный попечитель Иниса, стоя под ними, вещал на неведомом языке. Только Вулф с горечью в горле осознал, что если для его ушей этот язык звучал бессмыслицей, то сердце впитывало его, как бальзам.
Он уже слышал подобную речь.
На дальней стороне поляны кружились под цветущими деревьями босоногие танцоры, переступали противосолонь под барабанный бой, вели песню все на том же языке, подвесив фонари на нижние ветви дубов. Под их белыми венками светлели лыковые маски с дырами глазниц.
Минуя в танце тот тис, каждый плескал на него из чаши, увлажняя землю темной, как кровь, жидкостью. Человек в красном расхаживал среди них, подливая в чаши из большого котла.
– Ондот! – проревел герцог Робарт, обращаясь к дереву, как к живому и слышащему существу. – Ондот анд астигат!
Вулф прокрался вперед, и тотчас ближний к нему дуб засветился странной руной – и танец вдруг прервался, смолкли барабаны.
– Она идет! – вскрикнул один из танцоров. – Старейший, наконец-то! Мать боярышника снова с нами.
Радостные кличи разнеслись по чаще. Танцоры обнимались, как родные. Только герцог Робарт не двинулся с места. Он озирался, бросая кругом острые взгляды.
– Нет, – обратился он к своим. – Это не та, на кого мы надеялись, но тот, кто призван ею в первый день весны.
Люди притихли, и тогда он вздернул бороду:
– Что же ты не выходишь к нам, мастер Гленн?
Вулф окаменел.
Робарт ждал. Когда Вулф медленно вышел на поляну, замерцали все знаки на деревьях. Кое-кто из танцоров, испуганно ахнув, растаял в зарослях, но большинство остались на месте и не выпустили из рук кровавые чаши.
– Дитя Лесов, – благоговейно шепнул кто-то.
– Да. Я все гадал, придешь ли ты, Вулферт, почувствуешь ли зов. – Герцог Робарт не спускал с него глаз. – Иногда мне думалось, что следовало самому тебя пригласить.
– Вы нарушаете закон Иниса, герцог Робарт, – сказал Вулф. – Сдается мне, вы язычник.
– Полагаю, ты пришел не один. Будем надеяться, и другие видели наши огни. Этот боярышник пророс из костей заплутавших в лесу. Путь открывается лишь тем, кто знает дорогу. – Робарт улыбнулся. – Она говорила мне о тебе.
Вулф сглотнул:
– Кто?
Деревья зашептались, будто делились друг с другом тайной.
– Нет. Нет никакой ведьмы. – От испуга голос у Вулфа высох. – Только язычники, творящие зло ее именем.
– Зло? – Герцог Робарт оглядел деревья, знаки на коре и вздохнул. – Это вино, Вулф. Кровь лозы, а не тела. Наши предки приносили такие дары от начала времен.
– Ты думаешь, твой предок потерпел бы такое?
– Мой?
– Рыцарь Щедрости.
Герцог Робарт улыбнулся, но голубые глаза его смотрели невесело.
– Ее звали Сетрид Эллер, и она не хуже меня знала старые обычаи. – Он как будто залюбовался самой яркой меткой у плеча Вулфа. – Ты лучше других понимаешь, что бывает, когда мы оставляем землю в небрежении. Ты видел сам.
– Что видел?
– Змеев. Чего и ждать, если мы забросили деревья, забыли обряды сбора урожая, а восхваляем лишь человека и его ложь? Не диво, что земля криком напомнила нам о себе. Не диво, что ее страдание породило такое бедствие. – Он шагнул к Вулфу. – Скажи мне, Дитя Лесов, ты и вправду думаешь, что хуже станцевать раз-другой, чем вынуждать королеву за королевой вынашивать плод ради поддержания сказки?
– Ты сам принудил Глориан.
– О нет, я ни за что не стал бы ее принуждать. Я намеревался выплавить из нее королеву Иниса – такую, что чтила бы священные истины нашего острова. Истины, ведомые когда-то ее отцу.
– И помочь в этом, надо думать, должен принц Гума?
– Долго тебе придется ждать, чтобы я выдал единоверцев, мастер Гленн.
Речь герцога Робарта не походила на речь язычника, какой она представлялась Вулфу. В ней не слышалось жестокости и надменности. Он говорил как вполне здравомыслящий человек.
– Отчего светятся эти деревья? – хрипло спросил Вулф. – Что ты с ними сделал?
– Это не я, Вулферт. Они увидели тебя. – Робарт обошел его кругом. – Я тебе завидую. Мне пришлось добиваться ее внимания, а ты… ты однажды принадлежал ей. Ты должен был стать ее преемником.
