– Урок мне быть осторожной даже тогда, когда точно знаю, что делаю. И особенно осторожной – когда представления не имею. – Думаи взглянула на нее. – Тебе речной хозяин поручил меня соблазнить?
Никея не выпустила ее руки.
– Конечно он, – сказала она очень тихо. – Но ведь ты это сразу поняла.
– Как же я тогда могу тебе верить?
– Ты уже поверила. Ты не создана для интриг и уловок, Думаи. Тем ты мне и понравилась с самого начала. Ты веришь людям, потому что хочешь видеть в них хорошее. Даже во мне, что бы ты себе ни говорила. – Никея пальцем погладила ее щеку. – Знаю, я испытывала твое терпение, но мне нужно было понять, кто ты есть, убедиться, что Сейки получит правительницу, способную позаботиться о народе. Думаю, ты сможешь стать такой – родившись от матери из пыльных провинций, выросши на горе в служении богам.
– Мой отец тоже любит богов и людей Сейки, и только вы не давали ему их узнать.
– Думаи… – Никея взяла ее лицо в ладони. – Знаю, я Купоза. Знаю, ты видишь во мне его орудие, птицу, поющую только с его голоса, но я тебе говорила – я сама себе хозяйка.
Голос ее пресекся.
– Не стану отрицать, я его люблю. Но и мать я люблю, а она учила меня любить богов. Поэтому я буду стоять за тебя и стану тебе утешением. Если позволишь.
Отстранившись, чтобы заглянуть в глаза Госпоже Личин, Думаи увидела взгляд, блестевший сколом камня, и приоткрытые в безмолвном приглашении губы. Таково было ее подлинное лицо, беззащитное в своей наготе.
Пальцы еще не отогрелись. Думаи чуть не зажмурилась, когда Никея провела ими по ее щеке, по губам, – только ей хотелось смотреть и смотреть. В белом сиянии женщина казалась написанной лунным лучом картиной.
– Я не хочу видеть, как ты чахнешь на этом троне, – послышался тихий шепот. – Взгляни на мою кузину. От Сипво, изголодавшейся без любви, остался призрак прежней женщины. Ты без любви задохнешься, Думаи.
Она была так близко…
– Здесь только ты и я, Думаи. Никто не узнает.
Сейки остался так далеко… Думаи коснулась ее запястья – и вот она вся, вся, со своим умом, и улыбкой, и смехом, бесстрашной решимостью, с теплом среди стального холода Севера.
И со своей верностью, которая могла оказаться ловушкой, но точно так же могла быть настоящей, здесь и сейчас.
Два долгих года и тридцать лет. Они прорвали ее оборону. Взломали замок. Она отбросила последние клочки сопротивления и уплыла, невесомая от чувства свободы. Никея, склонялась над ней, держала ее лицо, как невыносимо хрупкое сокровище, ее пальцы были легче дыхания. Думаи в ответ обняла ее лицо, и вот Никея целует ее, нежно, как первый весенний дождь, и смывает весь мир вокруг.
Всю свою жизнь она хоронила в себе то, что тосковало по таким вот объятиям. На горе мало находилось места нежности, там нужно было выживать и блюсти обряды.
Теперь ей было нужно вот это. В поцелуе пропало все иное. Пропал Сейки, пропали придворные интриги и зов неба – и все, что стояло между ними.
Никея отстранилась, прошептав ее имя. Думаи вдохнула ее дыхание, меж бедер забились крылья. Когда их губы снова встретились, тепло пролилось ей в горло, как долгий глоток солнца.
«Дочь, ты лишилась рассудка?»
«Нет, – подумала она, – не лишилась, а нашла».
Подступили воспоминания: как она впервые увидела женскую наготу – молодую вдову из Гинуры, отогревавшуюся после восхождения в горячем источнике. Волосы стекали ей на спину длинными полосками туши, и бедра выгибались морской раковиной…
Та женщина улыбнулась, поймав ее взгляд, и Думаи с пылающим лицом сбежала заканчивать порученную работу. После та женщина перехватила ее в коридоре, поцеловала в щеку и, тихонько засмеявшись, ушла. Думаи еще месяц только о ней и думала.
Теперь она понимала свои чувства. Тогда – нет. Она запрятала подальше то утро и сладость того поцелуя, чтобы любоваться им лишь тайком, в темноте, но с тех пор ее взгляд на других женщин стал острей. Острей не как клинок, а как музыка, взмывающая на высоты силы; как порыв прохладного ветра, от которого перехватывает дыхание и разгорается кожа. От иных женщин она уходила с мыслью, как все ново и ярко.
С Купоза па Никея мир стал ярким до боли.
Вот и боль прошла. Никея обвивала ее обеими руками, и Думаи прижималась к ней тесно, как всегда хотелось, и это было правильно, это всегда было правильно.
«Ты близко».
Думаи прервала поцелуй, сердце ее запнулось.
– Думаи… – Никея коснулась ее щеки. – Что такое?
– Вестница. – Думаи уже со смехом вскочила и устремилась вглубь пещеры. – Она здесь.
«Жди меня, сестра. – Голос влился в ее сознание, смыл Никею. – Иди в то место, что я тебе показала. Встретимся там».
Вот зачем она здесь! Огонек с ладони освещал ей дорогу.
Она выскочила из трещины в дальнем склоне горы в маленькую глубокую долину меж двух вершин. Солнце заливало небо бронзой.
Никея вышла следом, заморгала на свету. Думаи, хрустя нетронутым снегом, бросилась наверх.
– Должна сказать, со мной это впервые, принцесса. Никто еще не убегал после моего поцелуя, – заговорила Никея, поспевая за ней. – Обычно хоть пару часов пережидали.
– Помолчи, пожалуйста, Никея.
