«Нет, нет, только не сейчас!» – остановила себя Катерина, уловив подсознанием, что он ждет ее последних слов и тогда, тогда все будет кончено. И она потеряет его. «Я не могу! Не могу потерять его! Не могу!» – твердила она себе, подчиняя порывы сердца рассудку.
– Ты забыл, а я никогда не забуду тех фиалок, – сказала Катерина, неестественно улыбаясь. Григорий, недовольный тем, что она нарочно говорит не то, что чувствует и о чем думает, рассеянно слушал ее рассказ о «медных фиалках», которые когда-то помогли Григорию открыть месторождение медной руды.
– И ведь ты помнишь, какой венок ты подарил мне из тех фиалок?
– Не помню! Не помню! – отмахнулся Григорий. – И, ради бога, оставь фиалки и венки!
– Ах вот как! – Зябкий холодок охватил плечи Катерины. Она вся сердито подобралась, еле сдерживая себя от гневной вспышки. Глаза ее искали встречи с глазами Григория, но он, упрямо склонив свою черную голову, смотрел на маршрутные листы. – Значит, что было, то было и быльем поросло? – спросила Катерина. – Я понимаю, я все понимаю, Григорий Митрофанович!.. Я все понимаю. И мне обидно; обидно за то, что я все эти годы была такая дура! Такая дура!.. А ты был умен. Ты был очень умен! – и засмеялась сдавленным, злым смехом.
– Ты что-то говоришь не то. Что-то не то!
– Не то? А ты бы хотел, чтобы я тебе сказала спасибо за все, что было и что ты стараешься забыть?
– Ну, ну.
– Что «ну, ну»?
– Ну, слушаю. Я слушаю.
– И только?
– А что же еще?
– Ах вот как! Ты слушаешь и ждешь, когда я уйду? А я вот не хочу говорить и не хочу уходить. Я хочу выслушать тебя!
Григорий посмотрел на Катерину исподлобья. Во взгляде его широко расставленных глаз, в смуглом его лице со впалыми щеками что-то было от матери, молдаванское. И он, с трудом сдерживая раздражение, твердил себе: «Молчать, молчать! Иначе я наговорю глупостей».
Катерина опустилась на стул и несколько минут сидела молча.
– Я чувствую, я понимаю, что все прошло, – грустно проговорила она наконец, – но я не могу забыть, что было. Не могу! В этом моя жизнь. Только ты знай, я не навязываю тебе свою любовь. Нет! А ведь я отдала тебе так много любви!.. Так много любви! И сумею ли я кого-нибудь полюбить так, как любила тебя? Нет, не сумею!.. Мне и теперь все еще кажется, будто ты где-то рядом со мной, как невидимый огонек: греешь, а поймать не могу! И так хочу поймать!.. А огонек все убегает и убегает!.. Все убегает и убегает!..
Григорий еще ниже опустил голову. И когда в кабинет вошел Яков Ярморов, он обрадовался его приходу и ждал, что тот скажет. Ярморов, взглянув на него и на Катерину, хотел было уйти из кабинета, но его опередила Катерина.
Григорий слышал ее торопливые шаги по коридору, слышал, как глухо захлопнулась внешняя дверь, и эхо мрачно разнеслось по дому, будто в расщелине гор.
– Ты что, ко мне? – спросил Григорий у Ярморова.
– К тебе, – сухо ответил Ярморов. – Как быть с Нелидовой?
– А что с Нелидовой?
– Она подала мне заявление об увольнении. Думает уехать в Томск. А как ты?
– А что я? Что я? – рассердился Григорий. – Черт знает что получается! Что я? Ты должен сам решить: нужны ли тебе специалисты или не нужны? И если тебе не нужны…
– Ну, ты это оставь! – перебил недовольно Ярморов. – Ты лучше меня знаешь, почему она подала заявление об увольнении. И, в сущности, она права! Я не могу смотреть на нее только как на специалиста. Она не придаток какой-то машины, а человек! С чувствами, с гордостью, с самолюбием! Она человек. Ты же ведь… – Ярморов хотел сказать: «любил ее», но передумал и сказал: – Кто не знает о том, что было у вас.
Григорий приложил ладонь к щеке и, морщась, как от зубной боли, проговорил:
– «Кто не знает!.. Кто не знает!..» А что знать? Нечего знать, Яша. Я вот сижу над грудами документов и занят Приречьем и Барольском. В Приречье судьба моих многих лет. Меня занимает железо, железо и руды! Да, да!
Ярморов искоса смотрел на Григория. Может быть, он и в самом деле так много работает, что любовь, чувства для него не существуют? Не-ет! В том, как он говорит о Приречье, в самом тоне его голоса, в выражении его глаз было что-то странное, прячущееся. Ярморов не верит, что Муравьев занят только делами. Тут кроется что-то другое.
– Ну, тебя ждет машина, – сказал Ярморов и ушел не попрощавшись.
– Вася, будь добр, сверни на Ленинскую.
– К тому же дому?
