Григорий Муравьев стряхнул пыль с пожелтевшей папки одного из исследователей, когда-то побывавшего в бассейне Приречья. В Приречье лежит железо, и его надо взять! Но где оно? Кто укажет месторождение? Никто. Надо найти!..
Все время после саянской разведки Григорий почти не выходил из кабинета. Цветные геологические карты и тетради геологов, когда-то исследовавших Приречье, лежали перед ним на столе. Он знал их наизусть. За микроскопом – образцы марганцевых, молибденовых, хромовых руд. Середина стола была занята отчетами изыскательских партий, картами, маршрутами. За его спиной в трех огромных сейфах и двух шкафах, тщательно запирающихся, хранились данные о запасах месторождений. На стене, прямо над головою, портрет М. В. Ломоносова. Под портретом, на тяжелой железной пластине, золотая надпись: «Минералы и руды сами на двор не придут, требуют глаз и рук».
В кабинете полумрак. Григорий любит по ночам работать только при настольной лампе. Склонив вихрастую голову, он рассматривает аншлифы железной руды Приречья.
Некоторые геологи – Одуванчик, профессор Милорадович и другие – оценили район Приречья как «не представляющий интереса для геологии». А это что? Бобовины из чистого железа до трех миллиметров! Это же клад! Среднее содержание железа из девяти проб, доставленных этой весной Новоселовым, равно 74 процентам!
Такая высококачественная руда не требует обогащения. Чудо! Просто чудо!
Похрустывая пальцами, Григорий прошелся по кабинету и остановился у оконной ниши. А за окном темень. Хорошо бы в такую ночь побродить по городу, послушать музыку!.. Ведь ему только тридцать лет! Только тридцать лет!.. Или он и проживет таким отшельником всю жизнь! Неужели только руды и руды должны интересовать его? Почему же другие геологи, вот хотя бы Яков Ярморов, умеют и отдыхать, и веселиться, а он умеет только работать? «Черт знает, какие лезут мысли! – отмахнулся Муравьев. – В кино, в театр!.. Ишь, чего захотел! Все мое веселье в геологии. Тут моя цель, тут и моя жизнь».
Вошла Катерина и, чему-то улыбаясь, негромко спросила:
– Я тебе не помешала, Григорий Митрофанович? Нет? Ну и ладно! А ты все еще решаешь свой внутренний вопрос?
– Что еще за внутренний вопрос? – поинтересовался Григорий, прищуренными глазами разглядывая издали Катерину. Выражения ее лица он не видел. «Как у меня ослабели глаза! Так недалеко и до слепоты», – подумал Григорий, вспомнив предостережение врача.
– Ты, говорят, и днюешь, и ночуешь здесь?
– Иногда и днюю, и ночую.
– А как же она?
– Кто она?
– Или ты не знаешь? Твоя ленинградка? Ну, что ты на меня так смотришь? Или не узнаешь? А я все та же. Все та же, как ты меня называл, помнишь, на Алтае, порывистая! – Катерина подошла к Григорию и мягким, задумчивым взглядом посмотрела ему в лицо. Григорий не выдержал ее взгляда и отвернулся. – Да-а, я все та же, да вот ты не тот, – грустно произнесла Катерина и отошла к зеленому сейфу.
Глаза ее, черные как уголь, были какими-то странными, ищущими. Именно это выражение ее глаз поразило Григория. Он хотел ответить Катерине, но не знал, что сказать. А Катерина ждала. Он видел теперь ее лицо ясно, потому что она стояла почти рядом с ним. Как все-таки она хороша, Катерина! Как все-таки хороша!..
А он встретил Юлию Чадаеву. Девушку из Ленинграда! И эта Юлия вошла в него порывом, как буря, и он никак не может забыть ее!
Вероятно, Катерина поняла, о чем думал в эту минуту Григорий. Не в состоянии выразить своих чувств, она вдруг засмеялась холодным, сдержанным смехом, потом торопливо отошла к окну, постояла там молча, как бы собираясь с мыслями. Смесь разнообразных чувств – раскаяния, обиды, огорчения, негодования – нарастала в ней, но она, закусывая губы, сдерживала эти чувства, стараясь что-то обдумать.
Григорий стоял у стола. Его пальцы нервно перебирали маршрутные листы. Он знал: Катерина скажет ему что-то горькое, неприятное. И он не сумеет ответить ей. Но он ждал этого неприятного. «Одним разом все! Одним разом все! – говорил он себе. – Не могу же я лгать! Если я за три года не мог жениться, то тем более я не могу этого сделать теперь. Одним разом все! Одним разом… Но если она ничего не скажет, тогда что? – спросил он себя и положил на маршрутные листы гематитовый камень. – Скверно, скверно… А я не сумею сказать», – признался он и снова переложил камень на новое место.
– Ты помнишь «медные фиалки»? – вдруг спросила Катерина, как бы пробуждаясь от оцепенения и повернувшись к Григорию.
– Какие еще «медные фиалки»? – Григорий нахмурился. Он не понял вопроса.
– И даже фиалки забыл?
– Какие фиалки?! Ничего не понимаю.
– А ты вспомни!
– И не хочу припоминать! Фиалки, фиалки!.. Мне не до фиалок, – сердито проговорил Григорий. Катерина строго и холодно смотрела ему в лицо. Он знал, что она читала его чувства по выражению его лица, и еще более сердился на себя и на нее.
