– К тому же дому, – мрачно ответил шоферу Григорий, поежившись, как от озноба. То, что даже шофер Вася знал уже дом Сурикова не Ленинской, где размещались вечерняя школа живописи и Союз художников и где бывал в эти дни Григорий, теперь Григорию было неприятно. «Все знают, а ничего нет», – подумал Григорий и, надвинув пыжиковую шапку на лоб, отвалившись на пружинящую спинку сиденья и положив руки в хромовых перчатках на колени, стал смотреть вдоль улицы. Но он не видел ни узких тротуаров, обсаженных деревьями, ни качающегося молочно-белого света фар; ни мотылькового роя снежинок в лучах света и лунного половодья, которое, прорвав хребтовину гор, хлынуло потоком в низину и затопило город блеклым, неживым светом; ни громады сырых туч, что медленно ползли с юга навстречу луне. Ни туч, ни неба, ни деревьев, запорошенных инеем, не видел Григорий, хотя и смотрел на деревья, дома, тучи. Мысли и чувства нахлынули на него, подобно потоку неяркого лунного света, залившего город.
«Какая-то путаница и в душе, и в действиях, и во всем, – говорил он себе. – Мне надо разобраться и кое-что пересмотреть». Но что пересмотреть и в чем разобраться, он и сам хорошо не знал. «И откуда она взяла какие-то медные фиалки? Не было никаких фиалок! И разве она, говоря о любви, понимает любовь так, как я ее теперь понимаю и чувствую? – подумал Григорий, вспомнив гневное лицо Катерины. – А вот теперь я еду к тому же дому!.. Зачем я еду?» – спрашивал он себя и все-таки ехал. И каждый раз после такой встречи он чувствовал, что Юлия уходила от него еще дальше. И спрашивал себя: за что же он ее любит? Что ищет в ней? Она не геолог. Она не интересуется им, и все же он тянется к ней. «Тридцать лет я жил как все, и вдруг все мое спокойствие полетело в тартарары, – ругал себя Григорий. – Нет, я взнуздаю себя! Я заставлю себя дни и ночи сидеть над материалами Приречья и Барольска. Я уйду в тайгу, в горы и буду рыскать по волчьим тропам, но не позволю себе никакой сентиментальности!»
Вася затормозил машину возле бревенчатого, почерневшего от времени двухэтажного домика. В этом домике когда-то жил Василий Иванович Суриков. Здесь он переживал творческие неудачи и радости. Здесь он задумал свою великую «Боярыню Морозову», «Утро стрелецкой казни», «Переход Суворова через Альпы», «Взятие снежного городка» и много других картин. Не Сибирь ли вдохновила его на мужественные, героические образы?
Григорий прошел в ограду. Мела поземка. Снег вихрился и танцевал под ногами. Во втором этаже, в школе живописи, не было огней. Внизу, где размещались служебные помещения Союза художников и студия Воинова, светились желтые квадраты окон. Григорий хотел было повернуть обратно, но, взглянув на распахнутую дверь сеней, поднялся по обледенелым ступеням крыльца и прошел в темную переднюю, где пахло жареным салом и луком. В студии, за полустеклянной дверью, раздавались возбужденные громкие голоса. Художники спорили о какой-то картине. Григорий смотрел через стекло двери, искал взглядом Юлию и не видел ее. Но вот кто-то отодвинулся от стола, и он сразу же увидел ее розовое лицо, красный, смеющийся рот, ровные крупные зубы и белый воротничок ее темного платья. Она сидела, сгорбившись, за столом и, подперев ладонью подбородок, слушала Ясенецкого. Рядом с ней, навалившись грудью на угол стола, сидел седой, с морщинистым лицом и потухшими глазами скульптор Лаврищев.
– Это вам так кажется!.. – грохнул чей-то голос за дверью и сразу же заглушил медлительный баритон Ясенецкого, говорившего что-то о картине художника Кокорина. Григорий, сунув перчатки в карман пальто, стал слушать… – Да, да. Я уверен, в картине Кокорина много тепла, радости, света. А у вас, Бронислав Леопольдович, смею вам заметить, странные взгляды: там, где белое, вы говорите черное; там, где черное, вы говорите красное.
Это говорил Воинов. Григорий его не видел, но узнал по голосу.
– Но зачем же такая резкость в суждениях? – спросил Ясенецкий. Он ходил по комнате, маленький, с черной бородкой-лопаточкой, с припухшими глазами, в желтых штиблетах.
– А я не буду переписывать картину! Не буду, – громко возразил Ясенецкому молодой художник с красивыми миндалевидными глазами.
– Что вы, что вы, – миролюбиво пробормотал Ясенецкий и тихонько засмеялся. – Зачем переписывать картину? Детали, только детали. В деталях надо усугубить разрушительное явление войны, только и всего! Вы даете собрание в улусе. Хорошо. А где же у вас инвалиды? Нет! Где у вас рваная одежда? Нет! Ведь идет война. Или тот улус, где вы писали картину, никакого отношения не имел к войне, а? Пишите так, чтобы походило на правду. Надо подражать природе…
У Григория сурово сдвинулись брови.
Художники заговорили все сразу. Григорий хотел уйти, но в этот момент раздался знакомый глуховатый голос Чадаевой:
