– Если подражание природе есть конечная цель искусства, – сказала она, – то самыми совершенными произведениями мы должны признать чучела! Чучела птиц, набитые опилками! Раскрашенные восковые фигуры! Ведь восковые фигуры правдоподобнее мраморных статуй! Да в этом ли цель искусства? Тут уж не суждение об искусстве, а явная нелепость. Тогда надо вычеркнуть и музыку, которая вовсе не является воспроизведением природы. Тогда надо признать, что и архитектура не воспроизводит природу. Вот куда приведет нас требование слепого подражания природе! Смешно и нелепо! Там, где начинается иллюзия натуралистической правдоподобности, там конец искусству!.. Да и в самой природе происходит непрерывная смена форм и красок. Движение, непрерывное движение – вот что является душой природы. У Кокорина в картине много света, солнца, а движения нет. Кто смотрел эту картину, тот заметил, что люди в ней не живые. И этот седой старик на переднем плане… О чем он думает? Ни о чем. Никто ни о чем не думает! Картина не выражает никаких мыслей и чувств! Вот где провал картины, а не в том, что Кокорин не сумел передать природу. Он ее передал, а людей заморозил. И если бы не было под картиной подписи: «Гость из Сталинграда», кто бы мог подумать, что художник говорит о Сталинграде? Никто! В картине живет только солнце, а не люди, людей-то и нет.
Взгляд Чадаевой случайно встретился с глазами Григория. Она увидела его через стекло двери. Кровь прилила к ее щекам, и она вдруг сразу смешалась, умолкла, улыбнулась чему-то и опять посмотрела на дверь.
Григорий постучался и вошел в просторную комнату, заставленную стульями, подрамниками, столиками с красками, завешанную эскизами, картинами, портретами. На столе был собран скромный ужин: картофель, жаренный с салом, черный хлеб и несколько бутылок с пивом. Воинов, высокий, худой и узкоплечий, с горящими впалыми глазами, в коричневом мешковато сидящем костюме, приветствуя Муравьева, виновато улыбаясь, сказал, что у них маленькая вечеринка по случаю дня его рождения, и познакомил Муравьева с художниками Кокориным, Резуновым, Стремовым, скульптором Лаврищевым, искусствоведом Брониславом Леопольдовичем Ясенецким, с которым, впрочем, Муравьев был уже знаком, и тогда уже, нахмурив лоб, с явной неохотой представил свою жену Эмилию Федоровну Вельскую, красивую, румяную, с ямочкой на подбородке, с завитыми на висках и на лбу светло-русыми волосами, в красивом светлом платье.
– Так это вы и есть тот самый Муравьев? – спросила Эмилия Федоровна, обнажая свои мелкие, но плотные зубы и подняв подкрашенные брови.
– То есть какой тот самый Муравьев? – спросил Григорий.
– Как какой? Всем известный рудоискатель! – ответила Эмилия Федоровна с чарующей улыбкой. – Я, право, так много слышала о вас! И от Кузьмы, и от Бронислава Леопольдовича, и от Аркадия Мелентьевича… Да многие говорят о вас. Только вот от Юлии Сергеевны ничего не слыхала. Ни худого, ни хорошего. А ведь кому-кому, как не соседке, знать соседа!.. Впрочем, я говорю глупости. Шутки, все шутки. – Эмилия Федоровна еще пристальнее стала разглядывать Муравьева.
Пока говорила Эмилия Федоровна, лицо Воинова выражало явное страдание. И все художники чувствовали себя неловко: Лаврищев, склонившись над столом, тыкал вилкой в пустую тарелку; Кокорин упорно смотрел на свои подшитые кошмой валенки; Резунов бесцельно уставился в потолок; Стремов играл карандашом. И только Ясенецкий, умильно посмеиваясь в черную бородку, стоял плечом к плечу с Вельской, готовый заговорить с Муравьевым в любую минуту, как только иссякнет запас слов у Эмилии Федоровны.
Муравьеву сразу же бросилось в глаза, что между Ясенецким и Вельской существует какая-то связь.
На выручку Григорию подоспела Чадаева. Она показала Григорию картину Кокорина, висевшую в углу в сосновой некрашеной раме. Эмилия Федоровна, капризно надув губы, взяла под руку Ясенецкого, отошла с ним в угол к жесткому дивану.
Воинов заговорил об отборе картин на краевую выставку и заспорил с Юлией о какой-то картине.
– Я смотрела эту картину. Идите вы все и смотрите, – сказала Чадаева.
– Да ведь Казанцев… Я его знаю… – говорил Воинов, взмахивая обеими руками, как крыльями. – Хороший парень, ей-богу! Он не натуралист. Да он и не нюхал натурализма.
– Зачем же нюхать? – удивилась Юлия. – Он без нюханья написал такое, что давно уже умерло. Кому нужна его картина «На пляже»? Да такую картину стыдно держать в студии, а вы ее – на выставку. Идите и смотрите!..
Воинов позвал всех художников и увел их в соседнюю комнату. В столовой остались Григорий с Юлией и Бронислав Леопольдович с Эмилией Федоровной.
Григорий не знал, о чем говорить с Юлией, и в то же время ему было противно слушать шмелиное жужжание Ясенецкого.
– Я слышал, как вы говорили об этой картине, – сказал Григорий, указав кивком головы на полотно Кокорина.
– Я знаю. Я видела вас, – тихо ответила Юлия. – И как: права я или нет?
– Тут и в самом деле много солнца, – согласился Григорий. – Весь улус в солнце! Все юрты и вся степь! А вот люди…
Но он не договорил.
