– Не всегда художнику сопутствует удача, – грустно перебила его Юлия. – Да разве можно надеяться только на удачу? Нет. Труд, терпение и страшные муки творчества! И вдруг неудача! Художник писал картину в муках, мечтал, страдал, и вот вы, зрители, пришли и сказали: здесь лед! Это страшно! Я бы не хотела говорить художнику то, что сказала. Но не сказать нельзя. Скажут другие! – и, взглянув на картину, невесело улыбнулась. – И даже солнце на картине ложное.
– Ложное? Э, вы не знаете Хакасии!
– Да? Вот как! Я не думала, что Хакасия на экваторе. – Юлия удивленно подняла брови; глаза ее смеялись.
– Почему на экваторе? – спросил Григорий. – Хакасия здесь, у нас в Сибири. Триста или четыреста километров от нашего города.
– А-а! А вот на картине Кокорина – тропическое солнце.
Тень под предметами! Нет ни единой солнечной тени, а все залито солнцем! И люди, и вода в ведре с солнечными бликами, а теней нет. Значит – экватор. Там полдень без теней. Если бы художник показал марево или солнце, только что спрятавшееся в тучку, тогда была бы другая картина. А он дает знойный солнечный день! Только где? На экваторе!
Григорий ничего не мог ответить и удивленно смотрел то на картину с тропическим солнцем, то на Юлию, поражаясь меткости ее суждений.
– Раз так, исключай меня из союза! – раздался голос Кокорина из соседней комнаты. Юлия нахмурилась. – Исключай меня из союза! Работайте с Чадаевой и Ясенецким с этой бородкой!.. Да, моя картина не хуже тех, которые пишут в Москве. Я себе цену знаю! Конечно, знаю!.. Исключайте меня из союза, и все тут!
– Кто там кричит? – спросил Григорий.
– Обида кричит, – ответила Юлия, встав со стула. – Это Кокорин. Я с ним пять дней возилась, а толку никакого!.. Он же совершенно безграмотен как художник, а гонора в нем на троих. Есть в нем природная искра, он жил этой искрой, а учиться – ни терпения, ни желания нет. Ему кажется, что все придет само. Ему только махать бы кистью!.. Вот и намахал тропическое солнце и застывшие мумии вместо людей. – Юлия устало села на стул.
– Покричит и отойдет, – сказал Григорий.
– Слышите, как вас костерит Кокорин? – спросил Ясенецкий. Он хотел подойти к Юлии, но мешал Муравьев, Юлия ничего не ответила. Голос развоевавшегося Кокорина хлестал ее, как бичом. Он обвинял Чадаеву в зазнайстве, в хвастовстве своими картинами, хотя и не видел этих картин, а знал только понаслышке, и обвинял даже в том, что она училась в академии, а ему не довелось закончить и среднюю школу.
– Невежество! Какое изумительное невежество! – сокрушался Ясенецкий. Но думал он совершенно противоположное: «Надо Кокорина поддержать. С таким горлом он перекричит целый полк. А это не так-то плохо. Не так-то плохо!..»
– У этого «невежества» есть настоящая искра художника, – ответила Ясенецкому Чадаева. Ясенецкий пожал плечами и весьма загадочно ухмыльнулся в бороду. – Что смеетесь? Тут не до смеха! Вы ведь тоже занимались живописью, а вот такую картину, даже с такими провалами, вам не написать.
– О! – оторопело проговорил Ясенецкий.
Кокорин, пылая гневом, размахивая руками, вылетел из студии и, не сказав никому ни слова, выбежал в темную прихожую. За ним вышел Ясенецкий и, переговорив там с Кокориным, вернулся довольный, улыбающийся.
– Ишь как размалевал старух, будь он неладен, твой Казанцев! Или он с ума спятил, или нас считает за сумасшедших, – говорил Лаврищев, возвращаясь из студии с Воиновым, Резуновым и Стремовым.
– Писать он умеет! – не сдавался Воинов. – И я не могу понять, почему мы должны изображать только нашу юность?
– Ты все путаешь! Как есть все путаешь, – сказал Резунов, молодой человек в косоворотке. Он был известен в крае как хороший пейзажист Сибири.
– Что я путаю?
– Все путаешь! При чем тут старость? Казанцев в своей картине говорит не о старости, а о дряхлости. И в старости есть красота. А что он изобразил в своей картине? Ведь это же оскорбление человека!
Воинов рассмеялся.
– Ах да, я и забыл! – сказал он. – Ты ведь тоже эстет! А я не терплю эстетов.
– А ты думаешь, как зритель на картину смотрит? – спросил Резунов; голос у него огрубел, брови насупились. – Он ее воспринимает чувствами. А восприятие – явление эстетическое. Вот ты повесь картину Казанцева на выставке и, я уверен, получишь по шее! И еще как получишь, будь здоров!
– Ну, кончено! Хватит, – постучал палкой Лаврищев. – Вот вы скажите, – обратился он к Юлии, – может ли живопись быть совершенно отвлеченной от природы? Может быть, художник должен обращаться не к образам, которые он находит в природе, а только к линиям да краскам?
– А почему же нет? – удивился вопросу Лаврищева Ясенецкий. – Линии и краски… светотень… Умейте овладеть светотенью. Светотень – это, это, о!.. Светотень – это бог в картине! Великий бог!.. И все те художники, перед кем мы молча преклоняемся, все они живут только светотенью. Убейте ее – убьете искусство. Картины ваши будут мертвы, как гранит на мостовой… Именно так! Именно так!..
