— Как это — что в церкви делать? — удивился Бричка. — Бога восхвалять, за грехи молиться! Ксендзы дурному не научат. Как будто люди в церковь на танцы ходят?
Эдвардас не знал, смеяться ему или плакать. «Вот пень! — вертелось в голове. — Осел, настоящий осел! С виду приличный человек, а какой таки осел!» Он смотрел на Котова, как бы говоря ему: «Видите, какая темнота. Не подумайте, что все у нас пай-мальчики, умные, сознательные, только и мечтают о советском строе и как бы социализм побыстрее создать. Сами видите, какие у нас попадаются. И это — из рабочих…»
Но Стяпонас Бричка все-таки заинтересовал Котова.
— Насколько понимаю, ваш пасынок — учащийся средней школы. Для настоящей работы он еще молод. Кстати, почему вы дома — ведь сегодня, кажется, рабочий день?
— Кому рабочий, а кому и нет, — вдруг рассердившись, оборвал Котова Бричка. — Все демонстрировать пошли. А я вот лежу и думаю: дурак я, что ли, с молокососами по улицам бегать? Вчера с приятелями выпили малость — вот, думаю, хоть сегодня утром передых себе устрою.
— Нехорошо, — не вытерпел Эдвардас, — нехорошо, товарищ… господин Бричка. Ведь это большой праздник трудящихся — Народный Сейм…
— А какое мне дело до всех этих ваших праздников да сеймов! Они мне ни лита не принесли и не принесут, эти ваши праздники и демонстрации. Я не такой, как другие, откровенно, господа, скажу. Кхм… может, еще папироску…
На этот раз свой портсигар открыл Котов.
— Спасибо, господин. Большое спасибо, что пожалели бедного рабочего, — закивал головой Стяпонас, снова затягиваясь дымом. — А табачок хороший…
— Однако известно ли вам, — сказал Котов, обращаясь к своему собеседнику, — известно ли вам, что Литва теперь будет советской республикой, что она решила вступить в Советский Союз? Понимаете, совсем иная жизнь начнется для трудящихся. Как же вы так?
— За курево спасибо, — ответил Стяпонас Бричка. — Что не погордились, зашли в дом — спасибо. А вашим сказкам пусть дураки верят. Советская республика, советская власть — все только об этом и твердят. А что мне от этого, скажите, какая мне от этого польза, а? Вот насчет чего хочу, чтобы вы ответили. Как я жил в этой халупе, так и буду жить, а богатые как жили в своих особняках, так и будут жить? Надеюсь, вам моя мысль понятна, господа?
— То-то и есть, что не будут жить, — спокойно сказал Котов. — Вот сами убедитесь. Я вижу, как вы здесь живете. Действительно, мерзко, когда людям приходится жить так, как тут, в вашей… Бразилии или как вы еще это место называете. Я уверен, что вам дадут новую, приличную квартиру, как и полагается рабочему.
— Дадут квартиру… Дадут квартиру… Все шуточки… Как-то на правду не смахивает, господин подполковник, — ответил Стяпонас Бричка. — Всякая власть только и знает, что обещания давать! Сами видите, как мы живем. Собака бы с горя подохла.
— Советская власть — власть трудящихся, — добавил Эдвардас. — Жизнь рабочего человека теперь изменится, и изменится к лучшему, теперь сами рабочие и крестьяне всем будут заправлять, а не господа. Это же очень просто, почему вы никак не можете понять?
— Жди, пока рак свистнет, — ответил Бричка, сплюнул и босой пяткой растер плевок. — Вашими бы устами мед пить, — сказал он помягче. — Не сердитесь на меня, простого человека, — слишком я много видел, огонь и воду, так сказать, прошел, чтобы вам поверить.
По тропинке поднималась очень худая женщина в выцветшем платье, с выгоревшими на солнце волосами. По карим красивым глазам Эдвардас сразу понял, что это мать Андрюса.
— Вот жена возвращается, — сказал Стяпонас Бричка. — Они к тебе, — обратился он к жене. — Дело у них.
— Ко мне? — удивилась женщина, и в ее глазах показались смущение и испуг.
— Да, — встал Эдвардас, подавая женщине руку. — Знаете, я недавно, перед выборами, был в Шиленай. Ваш Андрюс очень просил зайти к вам и сказать…
Он отвел мать Андрюса в сторонку и осторожно рассказал, как ранили Андрюса. Услышав об этом, мать испугалась и заплакала. Эдвардас ее успокаивал:
— Нет ни малейшей опасности. Через неделю уже будет дома. Ему нужно было чуточку полежать. Только нога, самую малость. А мы с Андрюсом очень подружились, — добавил он. — Ваш сын такой замечательный парень — умный, веселый, общительный.
— А я скажу, что он бродяга, — услышав разговор Эдвардаса и Варнялене, вмешался Бричка. — Не я буду, если не всыплю как следует, когда вернется. Не будет у меня шляться по свету, пес вшивый, работать пойдет. Что там с ним, с паршивцем, случилось? Посадили небось? Говорил, чтоб не совался…
С упреком посмотрела мать на Бричку, но ничего не сказала.
— Вот так каждый день и воюем, — сказал хозяин дома. — Никак насчет воспитания не договоримся. Моя жена сама нищая, а хочет его барчуком сделать. А я вот думаю: нам баре не нужны, пусть будет рабочий человек, как и мы все, — вот что я думаю. Понятно?