В витрине с галстуками Пятрас увидел свое отражение и, хотя у него и не было привычки любоваться своей внешностью, остановился, украдкой поправил перед стеклом шляпу и взглянул на себя. Он увидел широкоплечего мужчину среднего роста, с военной выправкой, немного располневшего, но не настолько, чтобы это было заметно, безукоризненно одетого. Он любил чистое белье, мягкие воротнички, галстуки строгих тонов, мягкие, удобные туфли, вкусную, здоровую еду, рюмочку коньяка в компании хороших приятелей. Вот и все. Да, еще он любил красивых женщин, — не будем говорить об их уме, это им ни к чему.
Марта, несомненно, одна из самых красивых женщин Каунаса. Кое-кто назвал бы ее пустышкой — она, пожалуй, слишком любит удовольствия, наряды. Но для красивой и интересной женщины это не слишком большой недостаток. Ведь главное, что Пятрасу с Мартой никогда не скучно. Конечно, каунасцы много о ней болтают. Не так легко забыть, что раньше ее содержал богатый нотариус. Это Пятрасу было неприятно, но, по совести говоря, можно ли обвинять человека за старые грехи? Взять хотя бы его самого… Если только Марта откажется от своей странной идеи — не иметь детей, — их жизнь и дальше будет такой же счастливой.
«Что поделаешь, — думал Пятрас Карейва, — я — продукт своего времени. Каждый стремится к своей цели и счастью. Конечно, были в моей жизни связи с женщинами, счастья они мне не принесли. Но теперь я счастлив. Ненавижу всякие эти фантазии и беспорядок — и в семье и в обществе. Не очень мне нравятся такие люди, как Юргис, не говоря уже о Каролисе. На одного подействовала французская богема, а другой… Эх, позор на всю семью! Профессорский сын, получил воспитание, все возможности… Я еще могу понять нищего рабочего, батрака… Что же, это их идеология. Они думают, что достаточно разграбить квартиры таких, как я, людей — и они смогут весело пожить, поесть и напиться. Страшная это болезнь — она одурманивает миллионы. Почему Германия защищается от коммунизма? Наверное, там он действительно опасен. Выборы в свое время показали, что за них там голосовал не один миллион, а, кажется, целых пять. И у нас… Я ведь неплохо понимаю, что думают мои батраки… Они ждут только случая… В речах секретаря, несомненно, что-то есть. Нельзя не согласиться…»
Эти рассуждения помогли Карейве успокоиться. Литва действительно стала барьером между Востоком и Западом. Совершенно возможно, что и такой сравнительно спокойный островок, как Литва, может оказаться в самой гуще великих событий. «Да, так и будет. С кем тогда ты?» Этот вопрос встает уже сейчас. И у Пятраса Карейвы не осталось сомнений. По всему своему воспитанию, склонностям он был, как привык себя называть, «человеком западной культуры». Он повторил эту формулу, и она ему понравилась. В первую очередь он, несомненно, любит свою страну и свой народ, но если уж надо будет выбирать, нет никакого сомнения, он выберет наименьшее зло. Порядок и организация — вот что такое Германия. Там уважают частную инициативу, солидность. Там борются с евреями. Евреи? Когда приходилось с ними сталкиваться, Пятрас ладил с ними, но, в конце концов, он придерживался мнения, что их нужно вытеснить из торговли, как это делали литовские предприниматели: «Евреи берут большие барыши, которые могли бы взять и наши бизнесмены». А вообще, Пятрасу было все равно, это дело не его, а Германии.
В бильярдной «Метрополя» Пятрас увидел своего знакомого, помещика из-под Утяны Антанаса Швитриса. Сняв пиджак, закатав рукава рубашки, Швитрис стоял у края стола и, прищурив маленькие, припухшие глазки, следил за манипуляциями противника, дожидаясь своей очереди. Они с Карейвой были давно знакомы — когда-то оба учились в Берлине, — но Швитрис был старше его на несколько лет.
— Обер, пива! — закричал Швитрис, и на столике, стоявшем рядом с бильярдом, Карейва увидел целую батарею пустых бутылок.
Он хотел пройти прямо в зал, но Швитрис заметил старого приятеля и, не выпуская кия из руки, другой рукой помахал ему. Увидев, что Карейва не собирается играть, он закричал:
— Мы скоро кончим! Подожди минуточку!
Карейва сел за свободный столик и засмотрелся в окно на улицу. Антанас Швитрис подошел к его столику, протянул потную, вымазанную в меле руку и, мигая заплывшими глазками, закричал:
— Ну что, приятель… и узнавать не желаешь?.. А у меня к тебе дельце, малюсенькое дельце… Ну и жара — как в печке! Лето называется…
— Беспокойное лето… — мрачно сказал Пятрас и пожалел, что начал такой разговор с Швитрисом. Какое дело Швитрису до его настроения?
Вытащив из верхнего кармашка пиджака две сигары, Швитрис протянул их Карейве. Когда Пятрас взял одну, Швитрис, откусив кончик своей сигары здоровыми, крепкими, хотя и пожелтевшими, зубами, сплюнул прямо на пол, прикурил и спросил:
— Коньячок или пиво?
— Я закусить хотел, — сказал Пятрас. — Нет времени домой съездить. Все дела, — улыбнулся он.
— Пиво никогда не помешает, особенно в такую жару, — сказал Швитрис и снова закричал: — Обер, пива!